Шрифт:
— Нет! — крикнула графиня.
— О, нет! — энергично вторил ей отец Мартин.— Я могу засвидетельствовать, что Эгон счастлив, окружен любовью и заботами, да и сам он любит банкира так горячо, как только ребенок может любить отца, всегда снисходительного и доброго. Позвольте тоже опровергнуть ваше обвинение Мейера в лукавстве. Увлеченный страстями, он совершил преступление, о котором сам скорбит, и всячески старается загладить его. Не знаю, известно ли вам, что Рауль соблазнил жену банкира, последствием чего был ребенок. Сначала Мейер выгнал ее, но потом простил ее, снова принял в свой дом и узаконил ее ребенка, которого воспитывает как своего собственного. На это способен лишь человек с высокой душой.
В то время как в кабинете решался этот важный вопрос, Рауль и Валерия сидели у постели Амедея. Очнувшись от продолжительного обморока, княгиня тотчас позвала мужа и бросилась в его объятия. Мрачное отчаяние Рауля пугало ее, и никогда молодые супруги не были так близки между собой, как в эту минуту тяжелого испытания.
— Ах, как жить с укором в душе, что убил невинного,— прошептал князь.
— Дорогой мой, Господь видит твою скорбь и сожаление. Он знает, что подобного намерения не было в твоем сердце,— утешала его Валерия.— А теперь пойдем к Амедею. Каждая минута, проводимая нами вдали от него, кажется мне преступлением.
Теперь оба они, удрученные горем, склонились над постелью маленького страдальца. Он лежал в полузабытье, с закрытыми глазами и тяжело дышал. С мучительной тревогой они следили за каждым вздохом и движением ребенка, искаженное муками лицо которого уже носило печать смерти. Они не думали больше о сделанном открытии, что Амедей для них чужой и что он сын человека, причинившего им все это зло, забыли они, что их собственный сын здоров и невредим. Вся любовь и все помыслы их сосредоточились в этом «чужом», которого в течение шести с половиной лет они растили как своего сына. И вот он лежит теперь, сраженный пулей и рукой, всегда отечески ласкавшей его. Эти долгие, часы томительного бдения доказали им, что заботы и взаимная любовь связывают людей точно так же, как и узы крови, если не крепче.
Около семи часов вечера Амедей пришел в сознание.
— Папа! — прошептал он, страдальчески беспокойным взглядом смотря на князя.
Этот взгляд и призыв как ножом резанули Рауля по сердцу.
— Я здесь, дорогое мое Дитя,— сказал он, наклонившись, и две горькие слезы упали на лоб ребенка.
— Ты плачешь, папа? — тревожно спросил Амедей.— Не плачь, ведь ты же не нарочно это сделал,— утешал он, гладя рукой по щеке князя.— Ты же не знал, что я, несмотря на твое запрещение, войду, не постучав. Я не видел тебя со вчерашнего дня и так хотел посмотреть на тебя в полной форме в кабинете.
Рауль не в силах был отвечать и поцеловал его в щечку.
— Ты, мама, не плачь,— продолжал Амедей, протягивая другую ручку Валерии.— Теперь мне уже не так больно... Когда я выздоровею, я всегда буду послушным.
Подавляя рыдания, молодая женщина обняла ребенка.
— Да, ты выздоровеешь, дорогой мой, и мы будем счастливы. Но ты горишь, не хочешь ли пить?
— Да, дай мне попить чего-нибудь очень холодного.
После этого ребенок снова впал в забытье, но это
спокойствие было непродолжительным.
— Папа, папа, я задыхаюсь,— стонал он, мечась по постели.
Рауль приподнял тяжелые занавеси и открыл окно. Чистый воздух, лучи заходящего солнца ворвались в комнату.
— Поднеси меня к окну, я хочу больше воздуха, хочу поглядеть в сад,— сказал ребенок, протягивая руки к окну.
Рауль поднял его и подошел с ним к окну. Кудрявая головка мальчика лежала на плече князя. С минуту он смотрел унылым взглядом на зелень, но вдруг вытянулся, широко раскрыл глаза, с выражением ужаса он ручкой ухватился за шею князя.
— Мама, папа, помогите, мне страшно! Ах. Все темнеет,— проговорил он слабеющим голосом.
Тело его судорожно дернулось, глаза закрылись и маленькая ручка повисла. Все было кончено. Шатаясь, как пьяный, Рауль положил тело на диван, а Валерия, рыдая, упала около него на колени.
— Доктора! — глухим голосом прошептала Валерия. Но едва Рауль сделал несколько шагов к звонку, как в глазах потемнело, и он без чувств рухнул на ковер.
Два часа спустя, все члены семьи, кроме Валерии, которую доктор увел в ее спальню, собрались в комнате почившего. Рауль сидел в кресле, и его красивое лицо, бледное, как воск, выражало мрачное уныние.
— Так ты окончательно решил не начинать процесса и не требовать своего ребенка? — спросил Рудольф, со страданием глядя на изменившееся лицо зятя.
— Мое решение неизменно по многим причинам. Никогда имя моей непорочной жены не будет таскаться по судам, я не допущу, чтобы пошлая толпа с любопытством рылась в ее душе. Кроме того, твоя честь и честь твоего покойного отца заставляют меня держаться этого решения. А сверх всех названных причин, я нахожу возмутительным делать из этого не остывшего детского тельца предмет скандального процесса. Бедный Амедей. Он жизнью заплатил за те несколько лет, что пользовался, помимо своей воли, нашим именем и любовью. У меня не хватит духу отречься теперь от ребенка, который в минуту смерти назвал меня отцом и из любви ко мне старался утешить дивным словом прощения: «Папа, ты ведь не нарочно это сделал». Но я хочу иметь объяснение с его недостойным отцом, отвергнувшим своего сына, спросить о цели его гнусного поступка и показать ему результаты. Отец фон-Роте, будьте добры, напишите ему тотчас же и попросите приехать сюда безотлагательно, но не говоря о причинах этого приглашения.