Женщины спешно принялись готовить и начали приносить маисовые лепешки и жареную на открытом огне рыбу воинам, сидевшим на земле перед королевским вигвамом. Нас с Диконом развязали, вывели наружу и выдали нам нашу долю пищи. Мы принялись за еду, сидя бок о бок со своими тюремщиками, и Дикон, у которого через весь лоб шла огромная ссадина, схватил индейскую девушку, которая подала ему блюдо рыбы, и, посадив ее рядом с собой, крепко поцеловал в губы, отчего та нисколько не рассердилась, а воины рассмеялись.

При обычном порядке вещей по окончании трапезы последовало бы курение табака. Но сегодня не была закурена ни одна трубка, и женщины поспешно унесли блюда и убрали все остатки завтрака.

Вождь паспахегов встал, сбросил свой плащ и заговорил. Это был мужчина в расцвете сил, высокий, сильный, как ирокез, и безмерно жестокий и хитрый даже для дикаря. На его груди, разрисованной причудливыми фигурами, висело ожерелье из мелких костей, а мокасины украшала бахрома из скальпов его врагов. Поскольку его племя жило ближе всего от Джеймстауна и часто вступало с нами в стычки, я не раз слышал его речи и хорошо знал, как он умеет распалять страсти своего народа. Ни один актер не владел так мимикой и жестом, ни один поэт не смог бы так тонко подобрать нужные слова, ни один военачальник не сумел бы так быстро и горячо воодушевить солдат, к которым обращался. Все индейцы красноречивы, но этот далеко превосходил всех.

И на сей раз его речь возымела желаемое действие. Начав с того дня в месяце цветов, когда крылатые каноэ впервые принесли белых людей на земли Паухатана, он продолжал описывать год за годом, дошел до нынешнего часа и сделал паузу, наблюдая свой полный и безграничный триумф. Его слушателей охватило такое неистовство, что они были готовы покончить с нами тотчас же, здесь и сейчас. Мы в свою очередь вскочили на ноги и стояли, прислонясь спинами к огромному лавру, лицом к лицу с беснующейся толпой. Настолько лучше было бы для нас, если бы томагавки, отведенные назад для бросков, полетели в цель, если бы ножи, направленные нам в лица, вонзились по рукоятки в наши сердца, что мы нарочно звали смерть, изо всех сил стараясь взглядами и словами разъярить наших палачей до такой степени, чтобы они забыли о своем первоначальном намерении и осуществили месть немедля. Но этому не суждено было сбыться. Вождь заговорил опять, показывая рукой на холмы с возвышающимися над ними черными зданиями, едва различимыми в рассветной дымке. Мгновенно — и руки, сжимавшие оружие, опустились, еще мгновение — и мы отправились в путь.

Все как один жители деревни двинулись через лес к холмам, до которых было не больше нескольких полети стрелы. Молодые паспахеги понеслись вперед, чтобы участвовать в приготовлениях, но бывалые воины и старики продолжали идти мерно и степенно, и вместе с ними шли мы с Диконом, шагая так же спокойно, как и они. Женщины и дети в основном шли сзади, хотя пара-тройка нетерпеливых старух пробежала мимо нас, обзывая мужчин черепахами, которые никогда не достигнут цели. Одна из этих женщин несла огромный факел, и пока она бежала, за ней тянулась полоса пламени и дыма. Другие старухи тащили куски коры, доверху наполненные острыми сосновыми щепками, запас которых хранился в каждом вигваме.

Солнце еще не взошло, когда мы достигли лощины между невысокими холмами. Над нашими головами возвышались три длинных дома, в которых индейцы хранили изображение Оуки и мумии своих королей. Святилища, обращенные фасадами к алеющему востоку, все еще окутывал туман. Омерзительного вида жрецы, сплошь размалеванные причудливыми узорами, с повязанными на головах чучелами змей, яростно потрясая погремушками, выбежали из дверей храмов, бросились нам навстречу и принялись плясать вокруг нас, извиваясь всем телом, вздымая руки и производя при этом адский шум. Дикон уставился на них, пожал плечами и, презрительно крякнув, сел на поваленное дерево, чтобы лучше наблюдать маневры наших врагов.

Место, куда нас привели, представляло собой природный амфитеатр и отлично подходило для предстоящего здесь зрелища. Те из индейцев, которые не могли втиснуться в узкую лощину, разошлись по склонам холмов и со свирепым смехом наблюдали оттуда за вкапыванием в землю пыточных столбов, которые принесли с собою те, кто был помоложе. Женщины и дети рассыпались по лесу, видневшемуся за впадиной между холмами, и вскоре вернулись, неся огромные охапки сухих сосновых веток. Разгоряченные зрители шумно выражали свое ликование. Издевательский смех, крики неистового торжества, треск погремушек, яростный бой двух громадных барабанов — все это сливалось в оглушительный гвалт, притупляющий сознание. А высоко над ложбиной между холмов гневно рдели небеса, и белая дымка поднималась вверх, скручиваясь, словно струйки дыма.

Я присел рядом с Диконом на бревно. Под ним пучками росли бледно-голубые цветы с тонкими стебельками. Я сорвал несколько цветков и представил себе, какими голубыми выглядели бы они на белой коже ее ладони; но затем уронил их, внезапно устыдясь, что я так много думаю о земном и так мало о небесном. Мы с Диконом не заговаривали друг с другом: в разговорах не было смысла. В аду кромешном, до которого сузился для нас весь мир, лишь одно было понятно и неизбежно — то, что нам с ним предстояло умереть вместе.

Пыточные столбы были уже вкопаны в землю и выкрашены в красный цвет, и хворост под ними аккуратно уложен. Индианка, державшая факел, который должен был зажечь костер, пробежала мимо нас, крутя его над головой, чтобы пламя разгорелось ярче. Пробегая мимо меня, она остановилась и медленно провела огнем по моим запястьям. Бой барабанов внезапно смолк, и громкие голоса стихли. Для индейцев нет музыки слаще, чем крик врага; а если они исторгли его у человека смелого, который прилагал все силы, чтобы стерпеть боль, то тем лучше. Теперь все они молчали, потому что не хотели пропустить даже чересчур шумного вздоха.