– Когда Рундль будет готов?

– Возможно, завтра. — Оранжевые оборки Толунема заколебались.

– Отлично. Начнем вторую фазу эксперимента вечером.

Грегор Малик оставался у экрана до тех пор, пока Ганнибал Форчун не начал корчиться от невыносимого жара.

Когда он проснулся в следующий раз, комната опять изменилась. Новые боли конкурировали со старыми. Жажда пронизывала, казалось, даже кончики пальцев. Как и раньше, он не помнил ни об ударах, ни об их продолжительности. Он осторожно начал разминать затекшие мышцы.

– Мой дорогой Форчун, — раздался голос Мали ка из скрытого динамика. — Жизнь была бы гораздо легче для тебя, если бы ты оставил эти ребяческие мысли о побеге. Я бы восхищался твоим упорством, если бы оно не заставило нас трижды поменять вид твоего жилища за прошедшую неделю.

Ганнибал Форчун попытался выдавить дерзкую усмешку, но быстро остановился, почувствовав, как болят потрескавшиеся губы.

Больше Малик ничего не сказал. Камеру заполнил вонючий туман, и снова пришло беспамятство.

Светящиеся точки мерцали в темноте, обрисовывая смутные очертания предметов и людей, в то время, как голоса появлялись и исчезали, перекрывая друг друга.

– Наконец-то, — с насмешкой сказала китаянка, — ты больше не похож на профессионального героя.

С другой стороны раздался бас Таузига, и в его вопросе прозвучала издевка:

— Как ты себя чувствуешь?

— Не осталось сожалений, а?— спросил Ванго.

— Здесь неласково относятся к незнакомцам, путающимися с чужими женщинами, — продолжила Луиза.

– …оставил эти ребяческие мысли о побеге, — добавил Грегор Малик.

В левом ухе послышался шепот симбионта: — Что ж, придумай план.

— Она не в твоем вкусе, Ганнибал, — заявил Пол Таузиг.

Прежде, чем он смог ответить, китаянка Луиза спросила:

— Ты хочешь, чтобы я погладила тебя по голов ке и сказала, какой ты умный мальчик?

— Веди, о могущественный Спаситель Мира, — прошипел Уэбли, испаряясь струйкой дыма.

Туман стал невыносимо красным, когда д'Каамп мрачно заявил:

– Ты мертв.

Голод, раскалывающаяся голова, боль во всем теле и неработающая память. Ко всему этому теперь прибавились смена озноба и жара и периодические мышечные конвульсии. Уходили последние силы. Более слабый человек приветствовал бы приливы беспамятства; Ганнибал Форчун старался бороться с ними. Не было уже никаких признаков того, что придет помощь, и Форчун убедил себя не надеяться на них. Только одно поддерживало его существование — мысль о том, что он еще жив. Опыт множества переделок, которые он уже попадал, велел ему сбрасывать со счетов собственную способность находить выход в последнюю очередь.

Итак, во-первых, он, без сомнения, пленник Империи. Во-вторых, очевидная личная ненависть к нему Грегора Малика. В-третьих, его память была нарушена. Вначале он нес бессмысленный бред в ответ на все прямые вопросы на допросах осмысленно, а потом просто не получалось иначе. В-четвертых, единственный свидетель его пленения Уэбли скорее всего был мертв. В-пятых, если он не найдет возможности расстроить планы Малика, линия времени Земли очень скоро придет к смертельному коллапсу. В-шестых, все другие неприятности, включая захват Империей его машины времени, были ничем по сравнению с полной аннигиляцией существенной части реальности базового времени. В-седьмых, его работа в этом направлении до сих пор не принесла никаких результатов.

Пора было перехватить инициативу от Грегора Малика. Никто другой явно не собирался сделать это за Форчуна.

Борьба с болью требовала слишком больших усилий, поэтому он решил принять ее, расслабиться в ней, дать ей другое определение. Это было, как будто сама боль, прежде бывшая непереносимой, вдруг разверзлась и выбросила его на другую сторону, беззвучно захлопнувшись за ним, будто вывернувшись наизнанку. Может быть, это была и агония, но он впервые за долгое время почувствовал себя почти хорошо.

Он вдруг научился этому. Это была уступка реальности, уступка тому, что есть и одновременно отторжение того, чего хотелось бы, как бесполезного, как лжи, обольстительной фантазии, которая больше не соответствовала реальному миру. Возможно, никогда не соответствовала.

Этот трюк, обнаружил Форчун, позволял существовать в гармонии с морем боли, а не в борьбе с ним. Улыбаясь, он заставил свои измученные мускулы расслабиться. Как только он признал, что убежать от боли невозможно, это было просто сделать. Это было похоже на балансирование по очень узкому канату в полной темноте — у тебя остаются шансы не упасть, пока ты движешься.