Лианвен поймала владыку за рукав.

— Не мешай. Лучше Фиаринга не справится никто.

— Поздно, — сказал вампир. — Славян уже мёртв. Душа умерла, а часа через два умрёт и тело. Ментальный фон очень слабый, и только на физическом уровне. Рана у него на руке… Это она. Искупительная смерть наступает через восемь часов, но техносторонцы очень нетерпеливы, ждать совсем не умеют… даже в умирании торопятся.

— Да какая искупительная смерть, — возмутилась Лианвен, — если виры к Славяну ни у кого нет!

— Есть, — ответил вампир. — Вира к самому себе. И себя прощать он не станет ни за что.

«Зачем ты так? — подумал Риллавен. — Что бы ты понимал в вине и невиновности, дурачок неопытный, мальчишка. Ты ведь сильный, брат, гораздо сильнее меня. Ну так не сдавайся! И смелый. Ты никогда ни от чего не убегал, так зачем хочешь уйти теперь? Брат, услышь меня, пойми, ты так хорошо умеешь понимать. Не уходи».

Лианвен тихонько подошла к Риллавену сзади, быстро вынула у него из волос серебряную заколку и распылила в голубом пламени. По хелефайскому суеверию, это могло отвратить от его дома любую тяжкую беду, — даже похороны брата.

Риллавен кивнул благодарно, волосы упали на лицо. Надевать другую заколку теперь нельзя до заката. Сейчас Риллавен готов был поверить во что угодно, даже в глупое детское суеверие.

В Нитриене почти все дома на деревьях. Размеры и планировка древесного дома такая же, как и у наземного: длинная комната, две квадратных спальни, треугольные кухня, ванная, мастерская и каминная. Строят дом в переплетении ветвей трёх-четырёх близкорастущих деревьев. С земли к древесным домам поднимаются удобные лесенки с перилами — замысловатый узор из цветов и тоненьких веточек, от дома к дому ведут лёгкие воздушные мостики из иллинара, цельные и подвесные. Мостики соединяются в площадки-беседки, к беседкам тянуться плети вьющихся цветов. Дома, мосты и цветы гармонично дополняют друг друга, подчёркивают изящество и совершенство очертаний. Невесомая, чарующая красота.

Славян шёл за Фиарингом с таким равнодушием, что хелефайе закричать хотелось. Как покойника за собой ведёт, прямиком к морриагелу, — проводник мертвецов из человечьих легенд, только белотраурных одежд не хватает. Едва вошли в длинную комнату, Фиаринг влепил Славяну крепкую пощёчину — разбудить дурака, вышибить из него всю глупость, все придумки его ненормальные. Славян едва устоял на ногах, на щеке проступил красный след, а глаза как были тусклыми и отрешёнными, так и остались. Начни Фиаринг кожу с него заживо сдирать, и тогда Славян из своего белого тумана не вынырнет.

— Признаю, сглупил, — Фиаринг титаническим усилием принудил себя говорить спокойно и ровно. — Покойнику всё равно, бьют его или гладят.

Фиаринг отвёл Славяна в каминную, усадил перед очагом, разжёг огонь — пока обыкновенный. Теперь надо выбрать цвет волшебного. Голубой огонь исцеляет тяжёлые раны, но скорее телесные, чем душевные. Зелёный утешает в горестях, успокаивает взвинченные нервы, прогоняет страхи. Да, только зелёный.

Пламя поменяло цвет. Фиаринг смотрел на пляску зелёных сполохов и соображал, что делать дальше. Славян словно окружил себя толстой белой стеной, и пробиться сквозь неё сил не хватит даже у целителя, о простом страже и говорить нечего. Славяна можно только выманить, чтобы сам захотел открыться. Нужны слова, которые он не сможет не услышать.

— Я Латриэль, — сказал Фиаринг. — А брата Лалинэль звали. Данивен ар-Данниан ли-Аддон Лалинэль.

— Лалинэль, — повторил Славян, коротко глянул на Фиаринга. Глаза горячечные, измученные, но — живые, пустота и отрешённость исчезли.

— Лалинэль очень петь любил, — торопливо сказал Фиаринг. — Голос — заслушаешься. Но когда ему двадцать пять было, война началась. Родители наши погибли, а Лалинэлю две пули в горло попали. Он выжил, но голос для пения уже не годился. Полгода он и говорить-то не мог. Даже хелефайская регенерация не всемогуща. — Фиаринг и сам не заметил, как потекли слёзы. — Тогда Лалинэль выучился играть на свирели. Она говорила вместо него. Но музыкантом брат так и не стал. Едва смог выговаривать слова, пошёл в стражу. Владыка не хотел его отпускать, но Лалинэль настоял, считал, что долину защищать главнее музыки. Чтобы никого больше не покалечили.

Говорил Фиаринг долго, около двух часов. А человек слушал — внимательно, глубоко, вбирающе. И боль потери уходила, утекала слезами, улетала со словами, сгорала в зелёном огне. А Лалинэль словно рядом был, живой.

— Всё, — прикоснулся к плечу Фиаринга Славян. — Дальше пойдут дурные слёзы. Не нужно.

Слёзы действительно высохли. А прикосновение… словно новые силы влились, словно вода напоила иссохшую землю. «Но как? Ведь он не целитель, не волшебник, самый обыкновенный человек… Как он сумел?»

— Славян, — быстро, пока человек опять не отгородился белой стеной, сказал хелефайя, — ты не виноват. Это случайность, — глупая, жестокая, нелепая, но только случайность. Ты не убийца.

— Но убил-то я.

— Нет, — крикнул ему Фиаринг, — убийца не ты! Соколы. Ты просто инструмент. Тебя использовали, превратили в вещь, как и Лалинэля. Но сам ты не убивал, не принимал решения убить. А значит убийца не ты!

— Я, Латриэль. И оморочку на твоего брата наложили тоже из-за меня. — Славян коротко описал начало схватки с Лалинэлем.