— Ты что устранился, комиссар? Нужны волонтеры в какую-то Рождественку, давай поищем.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уходить… Слушай, мы вот все трещим — «опоздали родиться». К революции, к войне. А тут под носом делают свою революцию. Вписываются в историю, это уже железно. Вернусь — опять справки тачать… На кой мне фиг все это, не знаешь?

— Вадим, ты остаться хочешь? — угадываю я. — Как же это… Хлопцы, Вадим с нами в Рождественку, вы слышите?

Наши приняли весть с неподдельной радостью, тоже смущенные тем, что забыли про комиссара. «Чего ж ты раньше?..» «Чемодан твой где?»

— Стойте, мне в обком надо, потом телеграмму дать, что ли.

— Он растроган. И мы, сказать честно.

Колхозная контора Рождественки. Кабинет председателя с атрибутами места и времени (плакатами, ящичком телефона на стене, шкафом, хранящим минувшее, лавкой вдоль стены), но и «вечевая» комната разом: здесь делается погода колхоза.

Народу набилось полно: наши и местные.

Сидя на корточках у стены, человек в замасленном до блеска ватнике вполголоса, чтоб не мешать председателю и Вадиму, травит Гошке что-то забавное:

— …бумага секретная, а читать он не умеет. Приказывает секретарю: «Затыкай уши. Слышишь что-нибудь?» — «Нет», — «Тогда читай громко».

Тетка уборщица наливает воду в бак с прикованной кружкой, замечает на полу рассказчика и с яростью:

— Ефим, ты опять притулился, зараза такая, не успеваешь забеливать…

В самом деле, на стене масляное пятно.

— Вы ему спину побелите, — посоветовал Гошка.

Тетка окинула Гошку недружелюбным взглядом:

— Тебя не спросила, — И Ефиму: — Сиди уж, чего теперь.

За столом в бекеше, но без шапки — председатель колхоза Шевчук. Он того возраста и склада, когда годы определить трудно. Рядом с ним Вадим. Перед столом — бухгалтер в овчинной безрукавке:

— Звонил на базу. Осталось пять фляг, но крышки не закрываются. Брать, или как?

Шевчук явно не знает, брать ли то добро без крышек, думает, глядя на Вадима.

— Не просто бригада, а целинная бригада, — Вадим ловит момент для возобновления разговора. — Значит, и учетчик — целинник.

— Ты коня запрячь умеешь? — сдержанно спрашивает Шевчук.

— Конь конем, нельзя сбивать настрой, — с нарочитым спокойствием отвечает Вадим. — Люди горы свернуть готовы…

— Тут гор нет, это за Бийском, — говорит Шевчук. — Одних мы вас не пустим. Вон бригадир, — кивнул он на неказистого, угрюмого видом дядьку, — В теории три класса и коридор, а завяжи глаза, вывези — понюхает и скажет, на каком поле. Скажешь?

— Картошку придется занимать, едоков-то прибавилось, — странно реагировал тот на похвалу.

— Знаете, мы ехали открывать новые земли, — не выдержал тона Вадим, — а открыли старую бюрократию.

— «Открывать», — насмешливо повторил Шевчук. — Что ж я — туземец? Я сюда пацаном за подводой пришел, а люди тут уже жили. И мой отец к ним за советом ходил, а не… это… открывал.

Входит человек в полушубке и валенках с самодельными, из автокамеры, галошами — парторг колхоза. Замечает, что тут крупно поговорили:

— О чем речь?

— О чем… Силос на Успенке так и не открыт, — словно вспоминает Шевчук. — Мерзляк, хоть взрывай.

— Вот паразитство. — Парторг потер подбородок, спокойно сказал: — Ефим, возьми человека три целинщиков — и на Успенскую ферму. Партийное поручение. Пускай втягиваются.

— А лома где? — неохотно поднялся Ефим.

— Гамаюнов даст.

— Что делать-то? — спрашиваю Ефима.

— Дело тонкое: бери больше, кидай дальше, — острит тот.

— Не ставьте нас в смешное положение, — готов на мировую Вадим, — Откроем вам и силос, и солому, но давайте решим этот чертов оргвопрос. Будет целинная бригада или нет?

— Коровы ревут, пойми, — говорит парторг. — И что это вы — или гостям хозяева надоели?

— Мы не гости, — отрезал Вадим. — Нам нужно конкретное поле работы.

— Полей хватит, давай без дележа, — сказал парторг, — Я, Нестер Иванович, добегу с ними, а то Ефим набуровит чего. Пошли, а? — легонько подтолкнул он Вадима.

«Что Москва? Ерунда! Кулунда — вот это да!»

Это на вагончике нашего полевого стана. Конечно же афоризм Вадима. Он учетчик нашей бригады и комсорг одновременно. Линия Шевчука победила: бригада составлена из коренных степняков и «целинщиков».

День вешний, лучистый, над ковылем марево, и Рождественка, лежащая неподалеку, у речки, едва видна нам — парит земля, очертания размыты. Стан, где стол и дом теперь наш, — как всякий стан: два вагона жилых, да кухня, да умывальник с чередой сосков, да пес Кучум, да Доска почета с мачтой, да старые бороны, колеса, диски в прошлогодней полыни. Сегодня настроение приподнятое, палубы наши надраены, народ выбрит, перед вагончиком даже подметают. «Кулунда — вот это да!»