Министерство сельского хозяйства Федерации собрало в институте Потапенко семинар, зеленую крепость видели устроители Дона, Волгограда, Кубани, Воронежа, Белгорода. Один землемер с Северного Кавказа сказал: «Наука миссию выполнила. Мы поняли, что делали не то». Опыты по разрушению системы «с гор вода» заложило тридцать одно хозяйство России. Проектанты завели иной разговор. Иссякают источники курортов Кавминвод; Пятигорску, Кисловодску, Ессентукам просто не хватает влаги для вековой своей функции — исцелять людей. Радикальное предложение — пресечь здесь всякое земледелие, засадить горы и долы лесом. Но пропитание? Откуда брать свежее молоко, яйца, овощи, ягоды? Не единой ведь водою лечит курорт!

В основу расчетов взяли контурную организацию территории, уведение стока в минерализованные пласты под Бештау, Машуком и Железной. Если поможет — эффект не переоценить.

Не деревце, не веточка еще — только первый росток. Ударит заморозок — и поминай как звали. Мощь дьявольского устройства огромна: в засушливых степях оно сбрасывает сегодня больше воды, чем когда-нибудь способно будет дать орошение. Инерция колоссальна: «Союзгипролес» и поныне в своих проектах заставляет лесополосы бежать «с горы до долу». Пока для миллионов трактористов, бригадиров, агрономов кривая полоса, гон по горизонтали — дурная затея, пустая морока. Достичь, чтоб агроном отвечал бы за землю и влагу с небес — труд титанический…

— Ну-у, это вы слишком!

Борис Александрович Музыченко, заместитель директора по научной работе, и не лауреат, и практичен, и завидно здоров. Казалось бы, куй, пока горячо, добывай докторскую. А вот гоняет по хозяйствам, обращенным в новую веру, ссорится с практикантами, поглощен контурами с головой, с трезвой, расчетливой, вполне современной головой.

— …слишком! Уже сложилось, шестерня зашла за шестерню. Ведет что? Экология, охрана среды. Технически разрешимо? Вполне. Экономически? Да иного выхода нет, без озимых не прожить. Простор вариантам внутри системы огромный — применяй хоть канадский комплекс, хоть там люксембургский. Да оно уже не забудется, засело в памяти, — взялись Матвеев Курган, Миллеров, Милютинский район, лиха беда начало. Ведь по сей день пишете о докучаевской Каменной степи, а сколько ее — пятачок, бригада? Мы сильны тем, что к нам идут.

Мнением, значит, народным…

А тот жаркий июль принес еще одну неожиданность.

— Собрались к больному врачи: «Ну, будем лечить — или пускай живет?» — говорил в дверях посвежевший Яков Иванович, — Хватит, сбежал. Есть предложение посетить некий объект.

За Новочеркасск с брусчатым атаманским плацем, с Ермаком, дарящим корону Сибири Москве, за поля, правобережные курганы — к затишной пойме. Машина оставлена. Сбегающую вниз тележную дорогу стеснила дубовая поросль. Дух высохшего чебреца, треск цикад. Уже и колея заросла, тропа вьется, вьется, и вдруг…

Вы видали старинный виноградник? Настоящий, казачий, где кусты на ошкуренных серых колах сформованы донской чашей, где руками казачек взлелеяны лозы, привезенные некогда в подсумках с востока и запада? Война оставалась далекодалеко — на Дунае, в Париже, под Арзрумом, у Бухары, а в поминки о походе сажали в уютной лощине новый чубук. С детства — рубить лозу саблей, с детства — пестовать лозу виноградную. Удивительная это память о лихом военно-земледельческом сословии — самое северное виноградарство мира…

Вот «кушмацкий», показал Яков Иванович. А тут «желудевый», «крестовский», «мушкетный». Здесь «синий венгерский», из него мадьяры делают чудесное вино «Немеш кадар». Это «ладанный», он из крымских мускатов, это «кизиловый», неведомо откуда. Многое неведомо — кто перекрестил, переделал, сколько поколений пронизала лоза…

Селекционный музей?

Нет, качнет головой Яков Иванович. Просто для размышления, ради души. Не пускаем сюда ни шпалеры, ни технику, ни химию, даже электричество не проводим. Все так и будет — стежка к ручью, верба с зелеными косами, камень вместо стола, точило у куреня. Жили люди, наша родня, за что-то все это любили.

Яков Иванович ел арбуз с дедом в желтом бриле. Они толковали про жару, про полив, про захват — они были ровесники. Виноградарь выздоравливал.

И я про себя простил ему все этикетки.

Встретились двое, пьют в кабинете холодную воду, жалуются друг другу — заставили пар занимать.

Первый — председатель колхоза, работает уже шестнадцать лет. Герой Социалистического Труда, две пятилетки подряд по всему — от зерна до красного перца — планы выполнял. Вроде доверять можно. И вот договорились в райкоме: больше доводить колхозу процент паров сверху не будут. В качестве поощрения, в порядке ли эксперимента, но — договорились. Технолог полей тут сильнейший, заслуженный агроном РСФСР, учить его в районе некому. Даже совестно как-то этому агроному, Владимиру Ивановичу Подобному, давать цэу, ценные указания то есть, — он на аршин в землю видит, поседел на пшеничном деле. Хочет иметь две с половиной тысячи под паром — пускай, дело его.

Но приходит весна 72-го, вызывают председателя с агрономом в райком: «Обстановка изменилась. Занимаете пары». — «Да мы ж и так в норму не вошли! Озимка на будущий год тоже ведь нужна? Скажите, сколько нужно кормов, мы сами найдем путь». — «Резервы надо пустить в дело. Не спорьте, а покажите пример, ведь по вас равняются». И как ни бились — показали-таки пример, засеяли шестьсот гектаров. Из двух с половиной тысяч остались полторы…

Так жаловался Михаил Иванович Гордиенко, председатель зерноградского колхоза имени Калинина на Дону. Жаловался, сам же почту разбирал, вскрывал конверты.