Это была прямая проселочная дорога, которой давно не пользовались. Зато здесь было намного ближе. Поэтому около полудня Михалыч прибыл в поселок. Иногда он садился на Резидента и продолжал путь верхом. Иногда слезал, когда тот начинал недовольно фырчать.

Материн дом оказался в порядке. Ящик забит газетами. Они валялись даже в палисаднике. Некому вынимать. Из ворот своего дома вышел Сашка Окунь.

— Живой, иуда?

— Толя, они же меня хотели…

— Иди, я тебя между глаз пожалею, гнида!

— Чо ты обзываешься?

— Тебя убить мало, шкура овечья…

Вот так. Только и всего: шкура овечья. А ведь эта «шкура» навела на след. Едва ушел. «Шкура» сообщила о местонахождении матери. А Толька готов простить этого двуногого. Как же! Они же его «хотели»…

— Я бы тебя заморозил… — проговорил Кожемякин. — Холодильник марать неохота…

— Прости, Кожемяка…

Руки у Михалыча опустились, когда он взглянул на Окуня. Может, и правда безвыходное положение было.

Он плюнул и отвернулся. У него много и других дел. Открыл ворота. Завел во двор коня и насыпал в корыто овса. Клюй, Резидент, чтоб шея толще была.

Потом набрал номер автобусной станции. Автобус отходил через полчаса. Быстро переоделся, оставив под мышкой «беретту», и выбежал из дома. Ему нужно успеть.

В этот же день он хотел возвратиться домой с матерью. Доехал до интерната для престарелых и инвалидов, а оттуда пешком на Половинку.

— Поехали, мама. Автобус через сорок минут уходит, — напоминал сын. — Поторопись.

— Я сейчас. Живой рукой манатки соберу…

Оказалось, у матери появились вещи. Ксения подарила ей новую кофту, юбку и платье.

— Идем же…

Михалыч переживал: автобус мог уйти раньше времени. Они вышли на улицу.

— Прощай, крестный. Помповое ружье оставь себе. На память.

— Ты чо так?

— В Москву опять забирают…

— Вон что… Тогда ни пуха…

Они обнялись. И дядя вновь сморщил лицо. Морщинки собрались вокруг глаз. Кажется, он собирался заплакать.

— Чуть не забыл. Женюсь я на днях, — произнес Михалыч и покраснел. — Так что двадцатого приезжайте оба в Матросовку. Будем гулять свадьбу. Заявление уже подали.

— А невеста кто? — дядя улыбался.

— Не скажу. Приедете — увидите. Вы должны ее знать. Из Дубровки она.

— Тогда ладно. Обязательно приедем. С Ксенией…

Кожемякин с огромной сумкой в руках шел впереди. Мать едва поспевала. К автобусу они все-таки успели…

На свадьбе громко кричали: «Горько!» Молодые поднимались из-за стола и целовались, исполняя прихоть гостей. Бутылочкин сидел рядом и хитро улыбался. Его здоровье не вызывало опасений, и лишь бледность напоминала о перенесенном недавно ранении. Рядом с ним сидела его жена, Елизарова Екатерина. Кажется, она не догадывалась, что мужа могли звать как-то по-другому. Тем более Бутылочкиным. Странно это для старшего прапорщика, хоть и в запасе.

Здесь же сидел подполковник Иванов в штатской одежде и тоже с женой. Подполковник временно исполняет функции начальника управления.

Начальники городских РУВД разинули рты от удивления: малоизвестного начальника сельского РОВД — и сразу начальником УВД. Точно, у человека блат появился. Наверное, в губернаторских структурах.

Иванов предложил Бутылочкину должность начальника вооружений, но тот отказался. Окончательно собрался крестьянствовать. У него теперь в распоряжении конь. Зять подарил. Резидентом зовут. Конечно, Бутылочкин еще молод и мог бы еще служить. Но он сыт войной.

— Го-о-рько-о!!

Молодые вновь поднимаются.

Поезд опять быстро уходит. За ним никто не бежит. Некому. Бутылочкин проводил с Катей в поселке. Мать тоже там осталась, в Матросовке. У нее бронхиальный приступ после свадьбы. Выпила лишнего, теперь сидит на двойной дозе аэрозольного препарата. Иванов приехал, пожал руку. Следствие пошло правильным путем. Обвиняемые в голос твердят, что их поймал какой-то казак, но им никто не верит. Считают, показалось с пьяных глаз.

Бегут мимо столбы. Проплывают цепи елей и пихт. Жена прижимается ухом к Михалычу и шепчет:

— Я хочу сказать одну вещь. У меня новость для тебя…

— Знаю, — говорит он уверенно, — в доме будут жить квартиранты, а деньги будет брать Катя.

— Откуда ты знаешь?

— Бутылочкин сказал перед отъездом…

— Не выдержал все-таки…

Она молчит.

Михалыч обнимает жену:

— Не обижайся, Любушка.

— Но я не о том хотела сказать. — Она вновь прислоняется к уху: — Я беременна.