Дашкевич вышел на лестницу и вместо того, чтобы идти в ресторан, вызвал лифт и поднялся к себе на этаж. Аппетит оказался безнадежно испорчен, да и шницели в ресторане не многим вкуснее подметки солдатского сапога. «Он просто паршивый сифилитик», – звучал в голове голос бармена. И этому человеку Дашкевич всегда оставлял щедрые чаевые. Хотелось спуститься вниз, перемахнуть стойку и раздолбать физиономию этого хама в кровавое месиво, а потом порезать ее бутылочной «розочкой». Но Дашкевич сторонился сомнительных приключений и разборок со всякой швалью. Он нашел в себе силы сдержаться, проглотил обиду. Бросив на стул пиджак и галстук, хотел завалиться на диван и отгородиться от мира газетой, как ширмой. Но тут на тумбочке зазвенел телефон.

Первый звонок за четверо суток. Дашкевич сорвал трубку.

– Где тебя черти носят? – услышал он голос Бирюков. – Третий раз звоню и…

– Жрать ходил, – ответил Дашкевич. – Но мне испортили настроение. В этом клоповнике собрались одни паскуды, суки. Как на подбор. Ну, что скажешь?

– Лопату и фонарь не забыл?

– Все в фургоне.

– Тогда спускайся, садись за руль. Жми по кольцевой, свернешь на Дмитровское шоссе. Остановишься на двадцатом километре. И будешь ждать меня. Какой номер твоего мобильника?

Дашкевич дважды повторил номер.

– Все произойдет сегодня? – взволнованно спросил он. – Без фокусов?

– Не теряй времени, уже темнеет.

Дашкевич услышал короткие гудки отбоя. Он вытащил мобильный телефон, набрал номер. Два парня, которых он захватил с собой из Воронежа, жили на третьем этаже. Они не ходили в ресторан и не пьянствовали в баре. Они сидели и терпеливо ждали, когда придет их время. Трубку взял старший, Семен.

– Этот хрен нарисовался, – сказал Дашкевич. – Встреча на двадцатом километре Дмитровского шоссе. Он приедет на своей «девятке». Живо собирайте вещи, потому что обратно мы уже не вернемся. Садитесь в свою тачку, подъезжайте туда. Затем, когда встретимся и выедем на место, следуйте за нами на расстоянии метров двести. Ничего не предпринимать без моей команды. Ничего. Просто этот хрен собачий должен знать, должен видеть, что вы рядом. И случись со мной хотя бы приступ мигрени, живым ему не уйти. Но никакой самодеятельности.

Дашкевич дал отбой, сунул пистолет под брючный ремень, вытащил из шкафа чемоданчик с вещами. Поверх пиджака надел куртку болотного цвета, вздохнул и перекрестился.

Желтые световые круги фонарей отражались в мокром асфальте, дождик, стихший к вечеру, снова закапал. Бирюков в насквозь промокшем плаще стоял на обочине дороги рядом с километровым столбиком и, чтобы не замерзнуть, переминался с ноги на ногу. Время от времени он прикрывал огонек зажигалки от ветра и дождя, прикурил очередную сигарету. Мимо мчались машины, на лицо попадали мелкие дождевые брызги, но он не обращал внимания на мелкие неудобства. На плече висела спортивная сумка, на дне которой лежали пачки фальшивых баксов, перетянутые резинками, четыреста тысяч без какой-то мелочи, и бутылка питьевой воды.

Сегодня выдался хлопотный и суетный день, но Бирюков не чувствовал усталости. Утром он побывал в торговом центре «Сударушка», забрал фальшивки, хранившиеся у бывшей жены.

Вера посмотрел на Бирюкова с плохо скрываемой жалостью. «Я вижу, ты снова собираешься в тюрьму, – сказала она. – На этот раз надолго». «Все возможно в этом мире, – философски заметил Бирюков. – И тюрьма в том числе. Но если сегодня у меня все получится, я оплачу столик на двоих в ресторане „У Максима“. Для тебя и твоего мужа Тофика. Уверен, вы славно посидите». «Договорились, – усмехнулась Вера. – А если ты пролетишь, я оплачу пару тюремных передач. Или твои похороны». На том и расстались.

Темный фургон «Газель», мигнув стоп-сигналами, остановился на обочине. Бирюков, шлепая по лужам, прошел десяток метров, открыл дверцу. Дашкевич сидел на водительском месте и нервно барабанил пальцами по рулю.

– Деньги при тебе? – спросил он.

– В сумке. А теперь выходи. Я хочу посмотреть, что у тебя там в грузовом отсеке.

Дашкевич открыл дверцу, спрыгнув на асфальт, обошел фургон спереди, остановился.

– В левом кармане моего плаща пушка, – предупредил Бирюков. – С близкого расстояния я не промахиваюсь даже в мелкие цели. Тебя положу первой же пулей. Если что-то идет не так, стреляю без предупреждения. Повернись ко мне спиной. Облокотись на машину.

Пришлось повиноваться. Действуя правой рукой, Бирюков расстегнул куртку Дашкевича, пошарил по боками, провел ладонями по бедрам, вытащил из-под ремня пистолет «Люгер».

– А это что такое? Разве я велел тебе привозить оружие?

– Это так… Ну, на всякий случай.

Бирюков бросил пушку в канаву, полную дождевой воды.

– Заберешь ствол на обратной дороге, – сказал он. – Теперь открывай грузовой отсек.

Дашкевич залез в карман, вытащил ключи. Открыв замок, распахнул дверцы грузового отсека. Бирюков достал из сумки фонарь и посветил в темноту. Пара лопат, несколько пустых джутовых мешков, емкость из-под машинного масла, резиновые сапоги, две металлические скамейки, привинченные к полу.

– Хорошо, – Бирюков захлопнул дверцы, запер замок. – Теперь садись на пассажирское место. Машину поведу я.

Через минуту фургон тронулся с места. Несколько километров проехали по освещенному шоссе, затем свернули в сторону какого-то поселка. Еще пару километров дорога шла лесом, затем потянулись бесконечные вспаханные поля, у горизонта мерцали далекие огоньки населенных пунктов. Фургон раскачивался из стороны в сторону, подвеска жалобно скрипела. Дашкевич сосредоточенно смолил сигарету за сигаретой, стряхивая пепел себе под ноги, и вздыхал. Недобрые предчувствия копошились в душе, словно крысы в помойной яме.