Мари Бак не плакала. Она поблагодарила Джонатана за то, что пришел и рассказал ей все. Она собрала детей в соседней комнате для разговора. Они вышли с красными и припухшими глазами, но никто из них уже не плакал. Старший сын – тоже Анри – взял на себя роль хозяина и предложил Джонатану аперитив. Тот не отказался, а потом повел всю семью в кафе через улицу поужинать. Самый младший, который совсем не понимал, что произошло, поел с отменным аппетитом, чего нельзя было сказать об остальных. Один раз старшая дочь, потеряв самообладание, всхлипнула и тотчас умчалась в дамский туалет.

Джонатан просидел всю ночь с Мари за кофе. Они обсуждали практические и финансовые вопросы, стол был покрыт клеенкой, от которой во многих местах оставалась только тряпичная основа – дети, забывшись в мечтаниях, имели обыкновение отколупывать кусочки с ее пластиковой поверхности. Потом говорить стало не о чем, и они довольно долго сидели молча. Незадолго до рассвета Мари поднялась с глубоким вздохом, чуть похожим на всхлип.

– Надо продолжать жить, Джонатан. Ради маленьких. Пойдем. Пойдем со мной в постель.

Нет ничего столь жизнеутверждающего, как акт любви – недаром те, кто замыслил самоубийство, почти никогда не бывают способны к плотской любви. Две недели Джонатан жил у Баков, и каждую ночь Мари принимала его, как принимают лекарство. Однажды вечером она спокойно сказала:

– Теперь уходи, Джонатан. Мне кажется, теперь я справлюсь без тебя. А если мы будем продолжать после того, как самая острая необходимость отпала, это уже будет совсем другое.

Он кивнул.

Когда самый младший сын услышал, что Джонатан уходит, он очень расстроился – он собирался попросить Джонатана сводить его в Зимний Цирк.

Через несколько недель Джонатан узнал, что убийство организовал Майлз Меллаф. Поскольку одновременно с этим Майлз ушел со службы в ЦИРе, Джонатан так и не смог определить, какая сторона приказала убрать Анри.

* * *

– Хорошо же вы встречаете поезд! – сказала Джемайма, заглядывая в окошечко у переднего пассажирского сиденья.

Он вздрогнул.

– Извините. Я не заметил, как пришел поезд.

Не успев сказать, он понял, насколько неестественно звучит этот довод – на платформе было тихо и безлюдно, и не заметить поезд было невозможно.

По пути к его дому она выставила ладонь из окна, по-детски ловя ветер. Он подумал, насколько элегантно и молодо она выглядит в белом льняном платье с высоким, в китайском стиле, воротником. Она сидела, глубоко вжавшись в кресло – то ли отдыхала, то ли демонстрировала свою полнейшую индифферентность.

– Вы никаких нарядов, кроме того, что на вас, не привезли? – спросил он, повернувшись к ней, но глазами продолжая следить за дорогой.

– Нет, конечно. Держу пари, что вы ожидали увидеть у меня в руках коричневый бумажный мешок с парадным ночным бельишком.

– Мешок мог бы быть любого цвета. Это для меня несущественно.

Он притормозил и свернул на боковую дорогу, потом снова вырулил на магистраль, но уже в обратном направлении.

– Забыли что-нибудь?

– Нет. Мы возвращаемся в поселок. Купить вам одежду.

– А эта вам не по вкусу?

– Более чем. Но для работы она не годится.

– Работы?

– Конечно. Вы что же, решили, что приехали отдыхать?

– Какая работа? – настороженно спросила она.

– Я подумал, может быть, вы были бы не прочь помочь мне покрасить лодку.

– Поэксплуатировать меня решили?

Джонатан задумчиво кивнул.

Они остановились возле единственного в поселке магазина, который работал по воскресеньям. Это был домик в стиле “ложный Кейп-Код”, украшенный рыбачьими сетями и стеклянными шариками, рассчитанными на то, чтобы привести в восторг воскресных туристов из города. Владелец магазина явно не принадлежал к породе сдержанных новоанглийских рыбаков. Это был весьма эксцентричный полноватый мужчина за сорок, одетый в явно узкий для него костюм а-ля принц Эдуард, дополненный широченным голубовато-серым галстуком. При разговоре он выбрасывал вперед нижнюю челюсть и с явным удовольствием произносил все гласные в нос.

Пока Джемайма выбирала себе шорты, рубашку и пару парусиновых туфель, Джонатан прикупил еще кое-что, пользуясь рекомендациями магазинщика при определении размера. Советы давались не очень дружелюбно, в интонациях ощущалось какое-то сварливое недовольство.

– Примерно десятый, по-моему, – сказал хозяин, а потом сжал губы и отвел глаза. – Конечно, все поменяется, когда она нарожает парочку детей. С этими бабами всегда так.

Его брови пребывали в постоянном движении, причем независимо друг от друга.