– А мама?..

– Она же возвращется только через месяц. Мы ей тоже сообщим, и она к нам приедет. А пока надо бежать, чтобы нас не арестовали! Иди умойся, а то у тебя лицо в грязных разводах... – «от слез» я добавила про себя.

Не спуская с меня глаз, он о чем-то напряженно думал, затем все-таки встал и потащился в ванную.

Я подошла к Стиву. Мне было страшно на него смотреть, но его застывшее темное лицо притягивало к себе с невероятной силой. Я вдруг подумала, что никогда не видела его спящим, все наши встречи были короткими, и даже когда Стив целовался или стонал от страсти, он никогда не закрывал глаза.

Его лицо не было сейчас похоже на то, каким я его знала. Застывший рот, впавшие сине-сереневые скулы с проступающей щетиной и неподвижные, словно подрисованные углем, веки. Душа покинула эту оболочку, и теперь неподвижное тело напоминало гигантский камень, живой цвет кожи принимал оттенок земли и гранита. Я не могла представить, что эти черные губы когда-то меня целовали, а окаменевшие руки были горячими и нежно гладили меня по щеке...

Камень принимает цвет земли, чтобы не выделяться, как животное рождается с определенной окраской, чтобы слиться с природой. Инстинкт самосохранения. Если я толкну труп ногой, он наверняка покатится. Правда, камень сохранится на тысячелетия, а эта застывшая глыба начнет через пару дней разлагаться и превратится в комок слизи, которую впитает в себя земля... Бедный Стив!

Нет, мы не пришли из земли, и потому в нее и уйдем. Мы пришли из теплого живого человеческого тела, а уходим в холод и грязь. Это несправедливо. Ведь и мое тело, тело, которое я так люблю и которое приносит столько наслаждения мне и другим, тоже превратится в бесформенную глыбу. А затем растечется слизью...

Мне захотелось плакать от жалости к себе, но я продолжала стоять, наклонившись над тем, что еще совсем недавно было Стивом.

Мне вдруг показалось, что у него дрогнули веки. Нет, этого не может быть! Он мертв. И его убила я. Просто я так долго и внимательно в него всматривалась, что мне это показалось.

Господи! Я знаю, мое падение началось давно, я только на время замедлила его скорость. От этого стало казаться, что оно прекратилось. Обман. Мое предопределенное судьбой падение началось задолго до первого вдоха на этой земле и продолжается всю жизнь. Только иногда я бунтую и уговариваю себя, что это полет вверх. И вот теперь я снова чувствую головокружение от стремительно набирающего скорость спуска вниз. Со мной вместе улетает в бездну и это несчастное дитя. Господи, сохрани его, прошу тебя, сохрани!

– Имя?

– Дэвид.

– Фамилия?

– ...

– Фамилия? – Эдик из Баку, как он представился при знакомстве, раздраженно поднял на меня глаза.

Ему было лет шестьдесят пять, невысокого роста, с крупной седой головой и большими прижатыми желтыми ушами, в одном из которых торчал аппарат для глухих. Маленькие, близко посаженные глаза избегали прямого взгляда, лицо в крупных старческих веснушках лоснилось, в молодости его, вероятно, дразнили рыжим. Присмотревшись, я поняла, что у Эдика глаза разного цвета – один желто-коричневый, а другой какой-то мутно-зеленый. От него тяжело пахло мужской старостью.

Я так подробно изучила его лицо, потому что вот уже около часа не отводила от него взгляда.

Мы сидели в полупустой комнате, где были только потертый плюшевый диван темно-вишневого цвета с облезлыми цветастыми подушками, кресло и маленький допотопный телевизор, работавший на полную громкость. Когда я вошла сюда, вначале подумала, что мне показалось, но, прислушавшись, поняла: передача шла на русском языке. Из кухни доносился тошнотворный запах вареной капусты. Оттуда то и дело выходила растрепанная толстая женщина лет сорока с хорошеньким личиком лилипутки, остановившись в дверях, смотрела на нас, качала укоризненно головой и исчезала до следующего раза. И только когда она скрывалась, Эдик раздраженно говорил:

– Уйди, Юлия, не мешай!

Но она его не слышала, судя по всему, именно на это он и рассчитывал.

– Грин, – ничего лучше мне не пришло в голову. – Напишите – Дэвид Грин.

– Гражданство – американское. Когда он родился и где?

– Ему двадцать один год. Он родился в... Сан-Франциско.

Эдик из Баку с самого начала меня предупредил, что чем ближе выдуманные даты к реальным, тем легче запомнить. При этом он даже успел мне рассказать, что работал журналистом и потому знает в этих делах толк. В каких – я не стала уточнять.

– Твое имя, фамилия, год рождения... – он поерзал на стуле и снова, как прилежный ученик, склонился над своей писаниной.

– Кэтрин Грин. Мы брат и сестра. Я родилась 19 августа 1978 года в Москве.

Черт побери, почему бы не сделать себя моложе лет на пять, если уж выдалась такая возможность, и тем самым хоть немного сократить между нами разницу в возрасте. Только бы не забыть – значит, мне сейчас двадцать восемь.

– Вы – брат и сестра? Ты родилась в Москве, а он через шесть лет в Сан-Франциско? – Эдик вопросительно посмотрел на меня.