Накануне Нового года отец пошел в лес за елочкой и взял его с собой. До праздника еще два дня, а он уже начался — папа взял его с собой в лес! Мальчик неописуемо рад. Он счастлив всё утро, пока они идут среди сугробов и сосен. Он любуется редкими сверкающими снежинками, которые невесомо падают сверху. Он смотрит вверх по стволам сосен, чтобы увидеть, как они теряются в белой вышине. Он слышит звуки леса: стук дятла, скрип снега, треск от упавшей ветки, крик неизвестной птицы.

Папа советуется с ним, когда они приходят на место — в молодом ельнике много маленьких елочек, но среди них есть только одна, которую мальчик замечает.

Они с отцом сидят на упавшем дереве напротив елочки и смотрят. Она красива и без новогодних игрушек. Отец достает из рюкзака бутерброды, и протягивает один мальчику.

Вот она, точка отсчета. Тот счастливый момент, когда в памяти мальчика возникает первая зарубка: маленькая поляна в глухом заснеженном лесу, словно парящая над сугробом елочка, и запах хлеба с колбасой. Эта картина останется навсегда в его сознании, но это первое светлое пятно уже совсем скоро накроет темное.

На обратном пути отец сворачивает в свою родную деревню — к родственникам, у которых давно не был. Мальчик сидит за столом в жарко натопленной избе и смотрит, как отец пьет самогон. Какая-то тетка треплет его по голове и, дыша перегаром в лицо, говорит о том, какой он славный мальчик. Он не понимает, о чем они говорят, но — мальчик хочет домой. Поляна в его сознании потускнела.

Наконец-то, отец прощается, и они уходят. Мальчик смотрит на папу, который идет впереди, тащит за собой елку и что-то бормочет. Темнеет так быстро, что мальчик испуганно смотрит на небо — солнце уже скрылось за краем леса, к которому они идут. Там, за этим лесом, их дом.

Они входят в лес, и темнота окутывает их. Мальчик жмется к папе, который в какой-то момент спотыкается о свои ноги и падает. В сугроб. Удобно устроившись в нем, он затихает. Даже не слышно его спящее сопение.

Тишина обрушивается на мальчика. Тишина и мрак.

Он стоит на тропе в окружении сугробов, которые угрожающе нависают бесформенными фигурами со всех сторон. Мрак и тишина. Даже ветра нет.

Мальчик дергает отца за ногу. Громко кричит. И сам пугается своего крика. Слезы из его глаз бегут в тишине ночного леса.

Он подхватывает елочку и идет по тропе, оставляя отца в сугробе. Он смотрит себе под ноги и иногда вперед. Рука в варежке сжимает ветку елочки, за которую он её тащит. Лес, который с утра казался ему таким красивым и замечательным, стал сейчас бесконечно ужасным.

Вот она, вторая зарубка. И она значительно глубже и обширнее, чем первая: в нестерпимо тихом лесу в окружении монстров и ужаса своего одиночества, под давлением черного неба и надвигающихся стволов деревьев, мальчик погружается в свое сознание, словно прячется под одеялом. Там он скрывается от действительности, возводя вокруг себя выдуманные стены своего мира. Он идет вперед по тропе, но — это дорога к его дому, где ждет мама. Это не скрип снега, а — половицы в деревянном полу, когда он бежит к улыбающемуся лицу родного человека. Это не шорох от веток елочки, а — мама накрывает его одеялом и рассказывает ему сказку перед сном.

Мальчик выходит из леса к свету фонарей.

Он идет домой.

Я перестаю говорить. Мой монолог, как откровение, которое я сам от себя долго скрывал. Ничего необычного я не сказал, но ощущаю себя так, словно очистил свою память от застарелых воспоминаний.

— И что дальше? — спрашивает Мария Давидовна.

— Я пришел домой с елочкой, сказал маме, что оставил пьяного папу в лесу. Она с соседом ушла в лес и вскоре привела папу домой.

— А вы, Михаил Борисович?

— А что я? — говорю я, пожимая плечами. — Следующим летом я выяснил, что лес, через который я шел, на самом деле совсем не большой и не страшный.

Пока мы говорим, мои руки делают своё дело — корешки спинномозговых нервов, находящихся под аортой, медленно восстанавливаются. Пуля лежит в стороне на мышечной ткани. Я еще не чувствую свои ноги, но уверенность в том, что скоро чувствительность вернется, уже со мной.

Мария Давидовна долго молчит. Смотрит на меня пристально и теребит ремешок диктофона. Я знаю, о чем она думает.

— Вы, доктор, даже не пытайтесь понять, что привело меня к тому, чтобы убивать людей. Я сам над этим думал, и пришел к выводу, что это некий лечебный процесс. Может, я в некотором роде, хирург, отсекающий мертвые ткани. То, что можно и нужно было спасать, я возвращал к жизни. А те человеческие существа, которые уже были мертвы, нуждались в радикальном лечении.

Я смотрю на женщину и добавляю:

— Хотя, это, конечно же, только слова.

— Вы уверены, что всё будет именно так, как вы думаете?