Увидев, что Иван Викторович смотрит на неё с нескрываемым интересом, она продолжила:

— Так вот, я пришла к выводу, что большая часть из того, что делал Парашистай в прошлом году, было всего лишь игрой. Он обставлял убийства всякими ненужными особенностями в виде многочисленных разрезов и других нюансов, чтобы на то, что было главным — глазные яблоки — мы не обратили внимания. Почему глаза, я не знаю, — протестующе подняла руки ладонями вперед Мария Давидовна, предвосхищая вопрос следователя, — но сейчас вы и сами видите, что это так.

Женщина вдохнула и стала говорить дальше.

— Далее, он взял у девочки печень, и, следовательно, у следующих жертв он должен взять кишечник, легкие и желудок. Во всяком случае, именно эти органы в Древнем Египте складывали вместе с мумией, но — это были органы этого умершего человека, а не каких-либо других людей. Или Парашистай снова играет с нами, или у него на этот счет свое мнение.

— Ну, а мумия-то здесь при чем? — спросил нетерпеливо собеседник.

— Не знаю, — покачала головой Мария Давидовна, — все эти ритуалы подразумевают наличие умершего человека, которому приносятся дары, и которые понадобятся умершему человеку на пути в загробный мир.

Иван Викторович похлопал глазами и сказал после минутного молчания:

— Вы меня не убедили.

— В чем? В том, что есть мумия, или в том, что это не прошлогодний убийца?

— Ни в том, ни в другом. Я думаю, что это подражатель.

Мария Давидовна пожала плечами и больше ничего не сказала. Она подумала о том, что большая часть проблем человечества происходит из-за самонадеянности и тупости мужчин, самомнение которых не позволяет им видеть дальше своего носа.

Из всего того, что она сказала, Иван Викторович так и не услышал главные слова — Мария Давидовна составила психологический портрет убийцы и готова была рассказать о своих умозаключениях.

Утреннее солнце освещает двор, когда я выхожу из подъезда. На лавочке сидит и курит Семенов. Осенью прошлого года он вышел на пенсию, и теперь я его часто вижу утром и вечером на лавке у подъезда. За год он заметно постарел — в глазах стало больше грусти, словно он устал смотреть на окружающий его мир, волосы на голове побелели, рука, подносящая сигарету ко рту, дрожит больше, чем обычно.

Я сажусь рядом с ним и говорю:

— Доброе утро, Петрович.

— Привет, док.

— Я тут услышал, что снова ужасы происходят на улицах нашего города, — говорю я.

— Ага, — кивает бывший участковый. Он явно не расположен говорить об этом.

Я молчу и смотрю на людей, выходящих из подъездов и спешащих по своим делам.

— На работу опоздаешь, — говорит Семенов.

— Да, — говорю я, — наверное, опоздаю. И, знаешь, Петрович, мне все равно.

— Что так? Насколько я помню, ты трепетно относился к своей работе, — говорит Семенов заинтересованно.

— Сокращение у нас в больнице. Вчера я вдруг заметил, что всем безразлична судьба человека, который работает рядом с тобой. Если меня это не касается, значит, это не моя проблема. Если я однажды не появлюсь на своем рабочем месте, никто и не заметит моего отсутствия.

— Ну, ты, Михал Борисович, Америку открыл! Знаешь, ведь, поговорку о том, что своя рубашка ближе к телу. Никому нет дела до тебя. Вот я, ушел на пенсию, и никто из бывших сослуживцев не вспомнил обо мне. Год прошел, а никто ни разу даже не позвонил.

— Вот и я, по наивности своей полагал, что как я к людям, так и они ко мне. Но, — всем все равно. Абсолютно.

— Тебя, что, Михаил Борисович, увольняют?

— Нет, — качаю я головой, — работать буду в два раза меньше.

Я встаю и, попрощавшись, ухожу.

В ординаторской тишина. Я действительно опоздал, — все уже на обходе. Быстро переодевшись, я иду к своим палатам.

Леонид Максимович смотрит на меня укоризненно и говорит:

— Михаил Борисович, пойдемте в ваши палаты, а то мы их пропустили, пока вас не было.

В 301-ой палате я коротко рассказываю заведующему отделением и врачам о больных, начиная слева.

— Больная Якимова, диагноз — обострение хронического пиелонефрита, с клиническим и лабораторным улучшением готовится сегодня на выписку. Больная Сидорчук, тридцать девять лет, диагноз — впервые выявленная артериальная гипертензия второй степени, риск два. Проводится обследование и подбор препарата для гипотензивной терапии. Больная Мамалыгина, тридцать два года, диагноз — подострый панкреатит, морбидное ожирение.

Все врачи смотрят на жирную женщину и на тумбочку, заставленную пищей.

— Ей нельзя все это кушать, — говорит Леонид Максимович с искренним недоумением в голосе.

— Я знаю, но женщина думает иначе, — говорю я, и смотрю на больную.

До женщины доходит, что люди в белых халатах говорят про неё, и она протягивает руки, словно пытается защитить свою тумбочку от посягательств врачей, и уверенно говорит:

— Пусть пока тут стоит. Вы меня полечите, мне станет лучше, и я это съем.