Мой спутник — человек немолодой, лет под пятьдесят, но, глядя на его полное свежее лицо, с узкими черными глазами, с широким вздернутым носом, совершенно лишенное растительности, как у большинства северян, ему можно было дать гораздо меньше. К тому же Семен Петрович имел ладную осанку и любил весело тараторить, но славился как строгий и горячий председатель.

Конь опять дернул, даже треснуло что-то в розвальнях.

— Вот дурак жеребец, Бегун проклятый, — заворчал мой собеседник.

— Да-а, было в прошлом году канители из-за него, — отозвался я. — Мне и сейчас Проньку жалко, совестно перед ним.

— Тебе-то что, ты не нападал на него, как я. Совестно мне смотреть Проньке в глаза. Крепко я, старый черт, обидел его, — вздохнув, сказал Семен Петрович.

И мы заговорили о неприятном случае, имевшем место в колхозе ровно год назад.

Первая станция в пути, по которому ехали мы сейчас, — юрты Каша-Горт, несколько хантыйских домиков и скотный двор. Конюхом на этой ферме работал средних лет ханты Пронька, щупленький, молчаливый, тихий, безответный человек. Будучи трудолюбивым, он всегда имел заработок, но жил бедно, часто выпивал и по этой причине уважением не пользовался в колхозе. Был он одинок.

И вот у этого Проньки в прошлую зиму стряслась беда: пропал жеребец. Случилось это в канун нашего с Семеном Петровичем приезда в Каша-Горт. Мы возвращались на оленьей упряжке с районного партактива. Зайдя в один из домиков погреться, а заодно и побеседовать с работниками фермы о делах, мы сразу узнали о пропаже у Проньки. Когда вызвали его, он неохотно подтвердил это и на все вопросы, как такое могло случиться, твердил одно и то же:

— Не знаю. Ничего не знаю.

— Но ведь ты же никуда отсюда не отлучался? — со свойственной ему строгостью и горячностью набросился на Проньку председатель колхоза. — Как так не знаешь?

— Не знаю, — опять буркнул под нос Пронька, стоя посередине избы с бессильно опущенными руками и поникшей взлохмаченной головой.

Вид у него был жалкий и беспомощный.

— Пропил, что ли, кому? — решил Семен Петрович.

Пронька мельком и с явным изумлением взглянул из-под рыжеватых бровей на председателя и отрицательно тряхнул головой. Но присутствующие колхозники в один голос заявили, что Пронька накануне вечером был сильно пьян.

— А кто-нибудь проезжал вчера здесь? — поинтересовался я.

— Да рыбозаводские лесорубы ехали с продуктами к себе, и Пронька около них вертелся все время, — сказали колхозники. — А потом пьяный стал искать жеребца.

— Ну вот, видишь? Сукин ты сын такой! — разгорячился председатель. — Значит, ты променял жеребца на водку?

Пронька вскинул голову и, широко раскрыв раскосые серые глаза, попятился назад.

— Нет-нет. Так не делал, — быстро, с испугом проговорил он.

— «Не делал», — передразнил его председатель. — Так я тебе и поверю, пьянице. Осенью они чуть не выманили у тебя сено на водку. Помнишь?

Пронька еще ниже опустил голову — случай такой действительно был, да вовремя разоблачили, пресекли.

— Водку-то вчера где достал? Здесь же нет магазина, — напирал председатель.

Пронька переступил с ноги на ногу и опять промолчал. Я предложил ему сесть, указывая на свободное место рядом с собой, но он продолжал стоять.

— Где, говорю, водку достал? — сердито повторил Семен Петрович.

— У них купил, — чуть слышно признался Пронька.

— У кого у них? У лесорубов?

— Ага…

— Купил! Променял на жеребца, и все! — заключил председатель.

— А может, и верно купил. Заплатил подороже и купил, — произнесла моложавая хантыйка Анна, хлопоча возле печурки. — Деньги-то недавно получали.

— Но ведь жеребца-то, говорите, нет, исчез куда-то. — Семен Петрович усиленно дымил трубкой. — Отъезд лесорубов видел кто-нибудь?

Оказалось, что никто из колхозников не заметил, как выехали лесозаготовители.

— Не может быть, чтоб выменял кто-то жеребца на водку. Что за глупости, — сказал я серьезно.

— Оно-то так, не шутка это. — Семен Петрович глубоко затянулся табаком. — Но… сено-то Пронька едва не сбыл за водку. У такого вот пьяницы и тихони чего нельзя выманить? Всякие люди есть. — И, помолчав, высказал предположение: — А не ушел ли жеребец сам за подводами лесорубов?

Это вполне могло быть, и многие, в том числе я, присоединились к этому мнению. Но Пронька с прежним меланхоличным видом стал возражать неуверенно:

— Однако, нет. Когда уезжали, я тут был. Жеребца близко не было.