— Без истерик, — набычился тесть. — Я проверю…

— Нет, не проверишь… Горничные! — звал Девяткин. — Кто у нас дома? — спросил он, когда те вышли.

— А никого.

— Она позвонит, я сказал. Думаю, вопрос решён? Я — в банк и не хочу, чтоб вы оставались здесь без меня. Берите Глусского — и… — Он понял, что надо прятать страх и протест под видом злости к любовнику — это поймут.

Тесть вытёр красное, апоплексическое лицо — привык командовать, не мог сдаться.

— Лена, — сказал он, — пусть позвонит… Но завтра, будет она или нет, я привезу к юбилею вещи, она хотела… — добавил он и пошёл прочь. Телохранитель открыл перед ним калитку.

Страх схлынул, но высосал всю энергию, у Девяткина тряслись ноги. Он еле добрёл до «Форда» и сел за руль. Слушал грохот стройки и видел, как «Мерседес» тестя и джип умчались. Реши они настоять, ворвись в дом — что-нибудь бы нашли. Тесть поседел бы, может, с горя; Девяткина, прежде чем сдать в милицию, изувечили бы… Тесть ведь — он ни при чём, он ангел, он ведь внучку обожал, пусть и сэкономил на галерее, что так спружинила…

Подлый — Девяткин.

Засылают мерзкого клоуна, к которому тянешься и падаешь, куют нож, входящий в тело, заказывают шаткую галерею, — а плох он, Девяткин.

Все убивают мало-помалу — но судят крайнего, того, кто любил их, кто жил с ними.

У ворот он вышел, открыл их и обнаружил: стройка уже метрах в ста, вот трактор, вот шест в яме. Закрывая, подумал, что горничные по воле тестя отопрут семейную спальню и, прибираясь, увидят пятно. Подумают на Лену — регулы, дескать, но факт отметят и, всплыви идея убийства, они обязательно про пятно расскажут. Он ворвался в дом в тот момент, когда одна женщина тёрла под галереей, там, где погибла Катя.

— Что? — спросил он жалким голосом.

— Грязь.

Он видел, что палас здесь мокрый. Он сам подтирал пятно час назад в тусклом свете, падающем с кухни. Горничная включила люстру, залившую холл тысячей ватт, и пятно стало заметным. Женщина брызнула ещё и химией, это усиливало эффект.

— Вы, — предложил он, — идите… прямо сейчас. Мне надо работать. Я не поеду в банк. Завтра…

— Ладно.

Он подождал, пока они ушли, и убедился, что успели сесть на автобус. Потом выключил люстру, возвращая в дом сумрак, закрыл дверь и прошагал к воротам.

В банке он понял, что ничего не может. Мир, прежде стройный, стал хаосом, и, выуживая деталь, он не мог отнести её ни к чему. Вещи, не сопрягаясь, плавали, как жуки в воде. Его охватило чувство, в которое он боялся вникнуть. Там таилась жуткого вида бездна. Сытину он отвечал кратко и невпопад. К обеду уже знал, что придется взять отпуск или отгул. Обед им привозили в банк. Но он вместе с Сытиным вышел в бар, и тот, втиснувшись за столик, спросил, в чём дело. Он не ответил и заказал еду, потом водку. Сытин взял кофе.

Выпив, Девяткин вдруг ощутил, как мрак в нём колыхнулся и рассеялся. Он закурил, закашлялся.

— Куришь?

Он лишь кивнул.

— И что с тобой?

— Так…

— Лена в порядке? — Сытин откинулся на спинку стула.

— Да, — произнёс Девяткин, налив себе ещё.

— Юбилей. Волнуется? Женщин волнуют события такого рода.

— Нет… не волнуется. — Он выпил. — Не волнуется.

— Ну, а сам ты как? Не отменишь праздник? Ты явно не в своей тарелке… Не спорь, я вижу.

— Да… — произнёс он и тут же поправился: — Нет, то есть.

— Что? Приезжать в субботу?

— Да… — сказал он и вдруг вскочил.

Показалось, что всё — сон.

Выйдя к стоянке, он сел в «Форд» и, услышав, что Сытин зовёт его, отмахнулся. Взял с места, вырулил и помчался, не обращая внимания на правила. Энергия в нём бушевала; туман, казалось, рассеялся. Пробок в этот час было мало. Он летел по Можайскому шоссе к Рублёвке, слушая по радио пошлую музыку — до того все упростилось в его душе. И всю дорогу попадал в струю, будто ему путь очищали. Улыбался, словно спешил на праздник. В Жуковке высматривал, не мокнет ли, как вчера, дева с плакатом. Но девы не было. Это знак, что не было ничего! Когда он подъедет, к нему выйдет Лена, выбежит дочь… да, дочь! Он радовался строительной суете близ дома — там как раз выгружали трубы. С ходу воткнул ключ в замочную скважину, отворил дверь, рассеял люстрой мрак, прыжками помчался вверх, открыл дверь в спальню… И увидел клоуна за стеклом, постель, послание Лены… Но Лена могла быть в ванной! Он ринулся туда… И вернулся трезвым. Хмель испарился. Жуть вновь пробила его холодным потом. Он побрёл к шкафу и, засунув в щель пальцы, коснулся детской ноги. Добрел через туман к машине, чтобы, постояв немного, пройти к яме, где сгнили трубы и сварщики что-то резали. Расслабил галстук.

— Живёте здесь? — спросил чисто одетый мужчина, видно прораб.

Он кивнул.

— Извините. Ко вторнику позабудете, что тут шумели и грохотали. Уйдём на север. — Он махнул планом, который держал в руках. — Несколько дней потерпеть.

— Вы говорили, — сказал Девяткин. — Или не вы… Работайте.

Он не помнил, как сел за руль, но помнил, что где-то до выезда на Рублёвку, затормозив, открыл багажник и выбросил в кювет бензокосилку Влада. Потом, взяв коробочку, переданную Владом для сестры, он и её швырнул туда же, подумав, что есть Бог законов, но нет божества, которое бы объяснило и разрешило ужасы непостижимые и невнятные. В его случае самым страшным было то, что он не по своей воле устроил эти ужасы, но теперь должен терпеть их — вовсе не «дни», как сказал прораб, но годы до смерти и, может, после, не зная, кому молиться, к кому взывать. Бог отпрянул в сторону — и оставил его над бездной.