– Это наша вторая встреча.

– Ага.

– Что ты имеешь сказать мне?

– Бет знает о Проекте в самых общих чертах.

– Что именно?

– Что лечу я, что со мной летит жена, и так далее – из газет.

– Она замужем?

– Ага.

– А известно тебе, что мы еще не публиковали состава экипажа? Как и того, что летите именно вы?

– Она сказала, что вычитала об этом из газет.

– Ты хотел бы лететь с ней?

– Нет.

– А сам-то?

– Я?.. почему вы спрашиваете?

– Потому что еще не поздно остаться. Я имею в виду – с ней.

– Зачем?

– А затем… – Скребнув по столешнице ногтями, обезображенные пальцы собрались в кулак. – Затем, что ты, как сопля, так до сих пор и мотаешься между «лечу» и «не лечу». Что это такое – твое «лечу»? Что это такое, а?

– Я… простите, не понимаю.

– Все ты понимаешь! – заревела тьма над лампой. – Думаешь, мы подложили ее тебе? Думаешь, мы настолько в курсе твоих школьных амуров-тужуров? Она сама сюда пришла! Что прикажешь думать об этом? Откуда ей известны секретные сведения? Кто мог подослать ее? Кто она? И кто ты в таком случае?!

– Не… не может этого быть!

– В общем, скажу прямо. – Кулак потерся о торец стола. – С сегодняшнего дня мы запускаем в работу еще одного дублера.

– Вы подозреваете меня?

– Да.

– Я отстранен от полета?

– Пока дело не вышло за рамки отдела, нет.

– А выйдет?

– Этой стерве будет достаточно сказать, что она видела тебя на улице.

– И что?

– Отстранят. Это как минимум…

– А… максимум?

– Ты исчезнешь.

– И поэтому вы дали мне пистолет?

– И поэтому, идиот, я пытаюсь тебя спасти. Новый дублер взорвет нам к черту весь бюджет.

– Так все же вы верите мне?

– Хотелось бы.

– Я не виноват, поверьте.

– Ну-ну, не гони коней-то… Где сейчас твоя машина?

– В гараже.

– Ты всегда сам за рулем?

– Да.

– А пистолет?

– Со мной.

– Давай.

Я положил на стол свое громоздкое оружие и увидел, что это никелированный браунинг. Я отчего-то чрезвычайно обрадовался ему. Страшная рука обернула пистолет носовым платком и засунула его куда-то во тьму.

– Все? – сказал я.

Ответа не последовало. Обратно на стол рука легла пустой и громко стукнула о дерево.

Я спросил:

– Я могу идти?

Однако ответа не было и в этот раз. Я пригляделся к руке и вдруг понял – не столько понял, а как-то расслышал даже, – что сижу за столом в совершенном одиночестве. Раздался скрип дверной пружины и тяжелые удаляющиеся шаги. Свет лампы сделался ярче. Рука, лежавшая на столе, хотя и с теми же иссеченными пальцами, была не живая, а каменная рука, протез с отбитыми песчинками краски. Повернув лампу, я увидел прямо перед собой шероховатый ангельский лик с разорванным глазом. Кровь отлила у меня от головы. От ужаса я не мог дышать. Лампа померкла, на ее месте возник рубиновый уголек Марса. Из-за спины Юлия накинула мне на шею веревку и стала душить. «Ты же хотел этого, – пояснила она. – Вот тебе и сундучок: след странгуляции». Земля, похожая на остывшую шаровую молнию, плыла в темноте, за ней следом еще одна и еще, я насчитал пять планет. Корабль, нагонявший нас, был бетоновозом, и корабль наш был полой формой, которую следовало залить бетоном, а получившийся слепок использовать в качестве орбитального монумента. Воплощению этой грандиозной затеи мешали нарядные люди в нашей холодильной камере. Построенные у бетонной стены, босые, они чего-то ждали, и маленькая девочка зажимала рукой свое черное смолистое ухо. «Постой, – обратился я к Юлии, – а как ты собираешься повесить меня в невесомости?..»

Поперхнувшись, я взмахнул руками и ахнул.

Мне показалось, что я падаю. Но это и была невесомость. Лицо мое комкала кислородная маска. Я был прикреплен липучими ремешками к мягкой обивке пола. На стене отсека горел красный индикатор критической массы двуокиси углерода. Это была кухня.

Стиснув зубы, я ждал, что меня стошнит. Перед глазами плавали багровые пузыри. Мне мерещилось, что и сам я плаваю внутри такого пузыря, что стоит продавить его тонкую стенку, как наступит облегчение. Однако первое же движение мое едва не закончилось обмороком.

– Юль! – тихо позвал я, не снимая маски.

С момента пробуждения некая важная мысль не давала мне покоя, но я не мог сосредоточиться на ней. Мысль эта, огромного значения, в то же время была неуловима и аморфна. Всякий раз, когда я был готов настичь ее, она просачивалась сквозь мозг, как вода сквозь сито. Тогда я решил, что маска стесняет мой ум, и снял ее.

В отсеке стоял запах лекарств и чего-то прелого. Однако, почувствовав это, я понял, что не могу закончить вдоха, что объема моих легких явно недостаточно для дыхания, они будто слиплись.

Тотчас какая-то тень накрыла иллюминатор, из-за дверей холодильной камеры послышался удар, и я поспешил надеть маску обратно. В пыльном воздухе отсека кружились стайки бурых, пульсирующих шариков воды. Накрыв рукой один из них, я увидел на своей ладони лоснящееся пятно крови и принялся высвобождать ноги из ремешков. Я бездумно рассматривал кровавый след пятерни на дверце холодильника, когда дверца распахнулась и в проеме возникла Юлия. Она не тотчас поняла, что я в сознании. На ней тоже была кислородная маска. Большое белое крыло выглядывало у нее из-за спины, в руках была дисковая пила. Замызганный, почерневший у оси диск лоснился от бурой влаги. Я был уверен, что вслед за пилой с крылом явится нечто и вовсе ужасное, что уж ни в какие ворота, но понял, что это не крыло, а задубевшее от холода, покрытое хлопьями инея полотенце. Одним краем оно приклеилось к потолку и покачивалось из стороны в сторону.