– Да уж. А с отелямиты выдумала здорово! Система скидок на уик-энды…. – Ольга не успела продолжить. В этот момент распахнулась дверь, и в кабинет ворваласьполная, но хорошо одетая женщина лет сорока пяти. Вернее, ворвалась – не то слово. Она вошла быстро, но очень уверенно и гордо. Захмелевшие, мы не успели сориентироваться, лишь Ольга бормотнула:

– Вы кто?

Женщина бросилана стол фотографию. Улыбающийся мужчина, держащий на плечах двух одинаковых маленьких девочек.

– Он вам знаком? – сказала, словно скомандовала, она.

– Да. Один из наших клиентов. Был, кажется… – всмотрелась в снимок Ольга.

– Был. И вы разрушили нашу семью. Вы обе разрушили мою семью! Оставили детей без отца!

– Постойте! – я начала разбиратьсяв происходящем. – Разве это мы виноваты? В том, что он спит с проститутками? Это не наша вина!

– Вы разбили мою семью! – глухо повторила женщина. – Пусть всё это падёт и на вас! Будьте вы прокляты!

И, захватив со стола фотографию, гордо развернулась и вышла из кабинета.

– Сумасшедшая какая-то! – фыркнула Ольга. Потом добавила, неловко пряча глаза в пол:

– Всё-такиу неё двое детей….

– Да, двое, – сказала я, – дети. Мы поступили правильно.

И от радости, что этой женщине, имеющей детей, мы причинили такую боль, у меня свело ноги – от мучительнойзахлёстывающей радости! Настолько сильной, что мне захотелось рыдать! Словно отнаслаждения, причинённого болезненным ударом…

Ещё несколько лет назад. Экскурс в прошлое. Жёсткийкожаный диван в чужой, но знакомой квартире. Неудобно сидя на нём, я поджималаноги, как вор. Мне хотелось спрыгнуть с третьего этажа, но я удерживалась – от чрезмерной правильности воспитания.

– Да, я тоже думаю, что так будет лучше всего! После пережитого нам будет лучше расстаться! – яркие лучи позднего закатного солнца падали на его лицо, и золотили рыжие, ослепительно рыжие волосы, как всегда собранные в хвостик, и от этого буйного слепящего золота хотелось плакать.

– Знаешь, чего я больше всего боюсь? – я ненавидела это место, его квартиру – вся обстановка делала меня жалкой, – я боюсь, что больше никогда не смогу посмотреть в твоёлицо. Понимаешь? Никогда! Видеть черты, которые могли бы…

Его лицо стало суровым и исказилось мукой – мукой, на которую он, как и я, отныне был обречён. Он только умоляюще протянул руки:

– Не надо, Наташа!

Я не подала ему рук. Я не смогла это сделать, потомучто отныне и навсегдамежду нами стоял ещё один человек. Человек, который не был рождён. Маленький человек, у которого, наверное, были мои глаза и его волосы, чьи робкие неуверенные движения я слышала по ночам…. Шесть месяцев… Всего шесть месяцев… Двадцать четыренедели жизни… двадцатьчетыре недели, когда во мне ещё жило моё сердце…

– Не надо делать виноватым меня! – его голос взвился на крик. – Я не виновен в том, что у тебя случился выкидыш!

– Не выкидыш! – мой голос был мёртв. – Этоназывается не выкидыш, а преждевременные роды.

– Врачсказал, что всё равно ничего сделать было нельзя!

– Успокаивай не меня. Свою совесть.

– Ты виновата не меньше, чем я! Нужно было думать раньше!

Всё было просто, до глубины. День, в который я должна была ехать в больницу. Вещи, собранные в сумку. Время, в которое я ждала: он подъедет на машине и меня отвезёт. Приём в роддоме на сохранение в десятьутра. Десятьодиннадцать, двенадцать, половина второго. Он приехал в три, чтобы сказать о том, что забыл и задержался на работе. Позже я узнала, что в тот день в кабинете он трахался с какой-то девицей, которую собирался взять на работу официанткой… Позже, от одного из общих знакомых я узнала истинную причину (про девицу) того, почему в тот день, когда меня собирались положить в больницу, он опоздал. Я должна была выйти из дома, поймать такси… Я не сделала этого… Я доползла до соседской двери… В половине второго в лужеалой крови на машине скорой помощи меня доставили в дежурный роддом, где навсегда осталось то, что должно было быть моим сыном… Всё сделали неудачно… Позже я узнала, что от некачественной медицинской помощи в тот страшный день у меня больше не будет детей. С тех пор я стала ненавидеть всех женщин вообще. А имеющих детей женщин особенно, лютой ненавистью… Тогда мы расстались и я исчезла из его жизни. А некоторое время спустя вышла замуж. Казённое больничное одеяло было серым, как и вся моя жизнь. Серая, бессмысленная, унылая…

Медсестра, делавшая мне укол, не осталась на смену. Она ушла домой. Я слышала, как она идёт – стук каблучков по коридору. Позвонит или нет? А если и позвонит, он придёт? Придёт или нет? Наверное, он не сможет не прийти… С ним мы будем всегда связаны прочнее, чем семейными или любовными узами. Память, единственное живое, что ещё осталось во мне, медленно возвращала меня в другой день.

Никитин швырнул на стол несколько снимков.

– Где вы взяли эту нелепость?! Но это же просто смешно! Я нигде никогда не была с Гароевым!

– Эти снимки, по просьбе Алисы Гароевой, сделал личный телохранитель её мужа по имени Вадим. Он сделал их, когда вы ужинали в ресторане.

– Но я никогда не ходила с Гароевым в ресторан! Почему вы предполагаете, что моя кассета – подделка, а насчёт этой фальшивки у вас нет никаких сомнений? Почему Алиса Гароева не смогла сделать хороший монтаж на компьютере?

– Потому, что у Алисы Гароевой нет причин лгать. А у вас есть. И причины серьёзные.

Фотография изображала богатосервированный столик в каком-то ночном ресторане. Ночном потому, что была зажжена лампа на столике и люстра. За столиком сидел Гароев(в профиль), и я в анфас. Глаза мои были широко раскрыты – так, будто я была удивлена или перепугана. Или одновременно: рот ажприоткрыт! На мне был чёрный костюм, в котором я всегда ходила только на работу. Я никогда не стала бы одевать его в ресторан! Собираясь в дорогой ресторан с мужчиной, я надела бы откровенное вечернее платье… Оно бы смотрелось более естественно, чем тёплый осенний костюм. Тем болеечто на Гароеве была летняя белая рубашка с коротким рукавом и заляпанным чем-то жирным (например, майонезом из ресторанного оливье) полосатый галстук. Я не сомневалась, что это искусная подделка, профессионально выполненная на хорошем компьютере! Но как объяснить это следователю, которыйзаранее уверен в твоей вине и готов обвинить любым словом, которое скажешь?