Крестьяне Трах и Боггер поинтересовались нашим здоровьем. Я сказал, что это зависит от того, как кто на это смотрит. Мальчик спал, уронив голову на руку. Сквозь звуки марша трактирщик сообщил, что они еще надолго останутся в деревне, гости замка. Боггер или Трах сказал, что там собралось много народу, наверное, больше, чем в прошлом году. И за ради кого? Ради того, кого давно уже съели земляные черви.

— Что до меня, так пусть бы его на рыночной площади вешали, я бы на него даже не взглянул. Сколько бед у нас этот прохвост натворил!

— Ни бельмеса ты не смыслишь в политике.

— Куда уж мне, после всего, что я сделал в сорок пятом. Я спрятал не меньше десятерых Черных у себя на дворе!

— Ты просто струхнул, что иначе они спалят все твое барахло!

— Какая разница почему. Помог я им или нет?

— Чего уж там, твоя правда.

— Ох уж этот Граббе со всеми его идеями об изменении людей! Ну как, изменились мы или нет?

— Изменились.

— Но только не по его милости.

— Выдумал какие-то три класса!

— Аристократия, духовенство и буржуазия.

— Да нет же, Ролан, ошибаешься. Партия, вермахт и рабочий Фронт.

— А мы куда, нам, выходит, и сказать уже нечего?

— Новый дух, ха-ха! Он не видел дальше своего носа, этот Граббе. Чего он там еще болтал? Мы у него были рабочими земли, а весь мир — машиной, которая бодро марширует вперед, чем-то, что еще нужно создать и организовать, но не ради нас самих, ради будущего. Чтоб я сдох! Мы должны копаться в земле, воздерживаться от мяса — и все ради будущего, ради послезавтра, ради неведомо какого года, когда мы уже сгнием.

— Да, а помните, он требовал, чтобы мы стали другого калибра, напрягли все силы, помните? Ради Великой Страны…

— Да нет же, Ролан, ради Бургундской империи.

— И ради нее, родимой, нам, конечно, полагалось загнуться!

— О-ля-ля!

— Да не говорил он этого! Черт подери, послушайте…

— Нет, нет, нет, нет, нет, ребята, ну вас, хватит, на кой ляд он нам сдался, Граббе этот?

— А вот этот менеер, который идет в замок как на похороны, пусть скажет, чего он от этого всего ждет? Что мы бросимся друг другу в объятья и откажемся от этой нашей жизни во имя какой-то другой?

— Он молчит.

— И правильно делает.

— А мы хотим быть свободными. Мы сыты этой болтовней по горло. То в нашей духовности, вишь ты, чего-то не хватает, это, значит, нам пастор твердит. То наша страна в лапах у американцев, фу-ты ну-ты, а чего надо? Чтоб в лапах у русских?

— Э, хрен редьки не слаще.

— Да будет вам.

— Вот уж, назвался груздем — полезай в кузов. Очень хотел Граббе в герои выйти, и вот нате, теперь он герой, да его-то самого давно сожрали черви. Сливай воду, вот тебе и вся любовь.

— Это занятие для господ из замка — швыряться высокими словами. Так они прокладывают себе путь в Палату или к Большим Деньгам, а нам-то от этого какой прок?

— Если нет черных и белых, то будут синие и красные, всегда ведь найдутся разные мнения, так ведь, менеер?

— Он молчит, Трах.

— Да нет же, Боггер, он прекрасно знает почему.

— Слава Богу, здесь, в Хейкегеме, есть и другие люди, — сказал трактирщик, — которые думают по-другому.

— Думают? Тебе-то лучше знать, чем это думанье заканчивается. Вождь думал за нас и вместо нас, и куда мы влипли? Ну, скажи!

— Когда ты говоришь такое, ты похож на шестерку у Больших Денег.

— Чтоб я сдох!

— Ладно-ладно, посмотрю я на вас, когда игра пойдет по новой. Только не бегайте тогда ко мне за килограммчиком масла или окорока!

— А ты здорово изменился с тех пор, как после воскресной мессы пошел торговать вразнос «Народом и Государством» в своих черных сапогах.

— Да, господин принадлежит к элите. К тем самым десяти процентам.

— К десяти процентам с властью, силой и деньгами! И мы должны целовать господину его сапоги!

— Все маршировали в колонне, все, а кто не маршировал, тот держал язык за зубами, а это значит, что он тоже маршировал! — выкрикнул крестьянин с серым опухшим лицом и усами.

Музыкальный ящик вопил. Мальчик так и не проснулся. Робость учителя так и не прошла. Снаружи просигналила Сандра. И я оставил мальчика, он был достаточно хитер, я думаю, чтобы сопротивляться тому, чего от него ожидали.

Мальчик сказал той ночью, прежде чем уйти: «Я был бы рад снова оказаться в школе». Но сначала он уселся на скрипящую кровать, потом лег головой ниже подушек, устремив вверх измученное детское лицо, при этом не замолкая ни на минуту.