Горчакову император вообще 20 сентября в письме намекает на гениальность своего командующего в Крыму: «…Надо благодарить Бога, что Меншикову удалось его трудное и отважное фланговое движение в виду неприятеля: делает честь ему и столь же войскам, что после неудачного дела и огромной потери начальников, офицеров н самих людей, могли движение совершить в столь примерном порядке. Повторяю, слава Богу! Теперь что бы ни было, но корпус Меншикова имеет свободное отступление, ежели не удастся даже спасти Севастополь. Признаюсь, я предвидел гораздо худшее, то есть пропажу всего».{320}

Знающий хитрого Меншикова Паскевич не так восторжен, но и он 27 сентября в письме императору высоко оценивает действия, считая, что князь вновь вернул ситуацию под контроль и может начать активно действовать против неприятеля: «Положение кн. Меншикова было действительно трудное, но, если он, после дела 8-го (20-го) сентября, мог свободно отступить и беспрепятственно произвести фланговое движение, а союзники до 20-го (2-го окт.) числа ничего не предпринимали, то видно, что они потерпели сильно; теперь же, когда англо-французы очистили Северную сторону Севастополя и отошли к Балаклаве, князь же Меншиков соединился уже с частью идущих к нему подкреплений, то можно надеяться, что он воспользуется превосходством своей артиллерии в сильных авангардных делах, не вводя в генеральный бой своей пехоты, которая, будучи слабее числом, представляла бы все выгоды союзникам; а если неприятель начнет осаду Севастополя, тогда он будет в состоянии не давать ему покоя беспрерывными и сильными атаками. И так, мне кажется, что дела наши в Севастополе, при помощи Божией, не представляют еще большой опасности».{321}

Что касается других мнений, то, как и личность самого Меншикова, оценивают его действия по-разному, часто диаметрально противоположно. Большинство, правда, положительно. Ф. Энгельс считает, что своим маневром Меншиков практически восстановил ситуацию если не в свою пользу, то практически уравняв шансы свои и неприятеля: «Результат сражения, хотя и имел в моральном отношении большое значение для союзников, вряд ли может вызвать глубокое уныние в русской армии. Это отступление похоже на то, которое было после Лютцена или Бауцена; если Меншиков со своей фланкирующей позиции в Бахчисарае сумеет завлечь союзников за собой так же ловко, как Блюхер сделал это перед битвой на Кацбахе, то союзники еще смогут убедиться в том, что такие бесплодные победы не приносят большой пользы победителю. Меншиков все еще угрожает их тылу большими силами, и пока они не нанесут ему поражения еще раз и окончательно не оттеснят его, он останется грозным противником. Теперь почти все будет зависеть от того, прибудут ли подкрепления из резерва союзников, с одной стороны, и из русских войск в Перекопе, Керчи и Анапе, с другой. Кому удастся первому получить численный перевес, тот сможет нанести серьезный удар. Но у Меншикова то преимущество, что он может в любое время уклониться от нападения, отступив, между тем как союзники прикованы к тому месту, где находятся их склады, лагери и обозы».{322}

Хрущёв, а это, бесспорно, один из наиболее мыслящих генералов Крымской войны, считал, что у главнокомандующего, не имевшего никакой информации о положении и действиях союзников (хотя это его ошибка), вариант действий в их тыл и фланг были единственно верным решением. «…При этом главнокомандующий сохранял в тылу у себя пути, по которым могли прибыть к армии подкрепления, и вместе с тем сохранял сообщение с Севастополем».{323}

Своими действиями князь не только оправдал поражение на Альме, но и внес вклад в военную теорию, убедительно подтвердив: чтобы «…удержать за собой более выгодное сообщение, обороняющийся может: или занять на этом сообщении позицию в тылу блокирующего, как сделал, например, князь Меншиков (1854 г.), став на дороге Севастополь-Бахчисарай и тем самым заставив англо-французов очистить сообщение Севастополя через северную сторону, или удерживать сообщение с помощью на нем укрепляемых этапных постов… как, например, турки охраняли путь ПлевнаСофия в кампанию 1877 г…».{324}

Граф Остен-Сакен в числе сторонников главнокомандующего: «Заслонение сообщений было необходимостью; но смелое фланговое движение, притом армией, понесшей поражение, и занятие положения, угрожающего флангу неприятеля, было следствием прекрасного военного соображения».{325}

Но Сакен не может внятно ответить на вопрос, заданный ему архиепископом Иннокентием Таврическим: «Почему мы, с нашими силами, у себя дома, где, как говорится, и стены помогают, ведем войну оборонительную и не можем перейти в наступление? Феномен необыкновенный в истории войн!».{326}

Нужно сказать, что по воспоминаниям современников, священник оказался более прозорливым, нежели те, кому это по должности было положено. Незадолго до высадки союзников он, совершая объезд Таврии и Крыма, был удивлен вопиющей беспечности и самоуспокоенности местных военачальников: «Мы спали тогда, как бы среди глубокого мира; войска было мало, и то разбросано».{327}

Подобно Иннокентию, не все высоко оценили действия князя. Были те, кто видел в отводе войск от Севастополя чуть ли не предательство. Вездесущий Ден, которого Меншикову не удалось провести, во всеуслышание заявляет: «русский ли был главнокомандующий кн. Меншиков?». Отвечает тоже сам: «…это был аспид, а не человек».{328}

Оставим в покое жесточайшую критику Деном неурядиц, неопределенности приказаний, суматохи, разброда творившихся в рядах отступавших войск.{329} В них много личного, тем более, никто это не отрицает. Признаем, что только благодаря отводу войск от крепости Меншиков сумел и восстановить управление, и взять ситуацию под контроль. В этом еще один скрытый смысл маневра, удачно реализованный князем. Он, вспомним, вывел из города войска психологически надломленные, оскорбленные поражением, которые более были вредны в крепости, нежели полезны. После в гарнизон вводились войска или свежие, или прежние, но отдохнувшие, восстановившиеся морально, вернувшие себе возможность драться.

Позволю поддержать бытовавшее в российской военной мысли суждение в защиту своей пехоты, которую во второй половине XIX в. было модно «пинать» за Севастополь, а вскоре и за Плевну. «Оставляя в стороне употребление пехоты в таких делах, как сражения под Инкерманом и на Черной речке, которые скорее были вредны, нежели полезны для обороны, разве не пехота вынесла на своих плечах, не говорим уже — массу оборонительных работ, но ту контр-апрошную войну, те беспрестанные вылазки, отбитые штурмы, словом — все то, чем обусловливалась возможность продолжительного сопротивления обороняющего».{330}