Всякие человеческие возможности имеют свой предел. Владимирский пехотный полк в конце концов захлебнулся собственной кровью. У него оставалась последняя возможность спасти свои остатки от полного истребления.

«Вдруг сигнал: «Отступление!… Налево кругом!…». Что такое сталось?…

Сталося плохое дело, братцы; мы-то припустили и осадили его как следует, по совести, тут хоть он всю свою силу шел на нас, разве сломали бы, а мы не попятились бы, это верно, а на левом фланге не устояли».{773}

Храбрость офицеров-владимирцев достойно оценили противники. Хиггинсон видел, как они под пулями самоотверженно пытались организовывать своих солдат.{774} Но буквально через несколько минут остатки организации рухнули: «…а отступление, да еще в гору, беда! О тела спотыкаемся, в крови скользим; отстреливайся — а он прет!».{775}

«…Кровавая картина смерти, в первый раз виденная мною, резко запечатлелась в моей памяти. Изуродованные члены, зияющие раны, стоны, просящие скорейшего конца мучений, — все это слилось в какой-то смертный, болезненно отдающийся в голове хаос».{776}

Это может свидетельствовать как минимум о двух вещах. Первое: будучи под сильнейшим огнем, полк сохранял управляемость и организацию. Оба офицера, получивших ранение, должны были по установленному порядку находиться там, куда был направлен преимущественно огонь англичан, — на флангах.{777} При этом правый фланг обстреливала Гвардейская бригада, а левый — орудия Тернера и Морриса. Второе: будучи солдатами не самыми опытными, британские гвардейцы инстинктивно выносили точку прицеливания в корпус. Их так учили. И не только их. Почти на всем протяжении XIX столетия во всех уставах существовало одно правило — точка прицеливания всегда в низ цели.{778}

Как следствие, огонь, который велся с достаточно большой дистанции, без уточнения прицела значительно терял свою эффективность и пули по баллистической траектории или ударяли в землю перед русскими пехотинцами, или наносили ранения в нижнюю часть корпуса или ноги. Когда же дистанция сократилась, «Энфилды» стали выкашивать шеренгу за шеренгой.

Некоторые раны были ужасными. Рядовому Ивану Андрееву «…во время этого отступления пуля ударила … в подбородок, сломала салазки, перекрошила во рту зубы и вылетела вон… я упал, заливаясь кровью, в беспамятстве».{779}

Потеряв строй, множество командиров, не получив ожидаемой поддержки, Владимирский пехотный стал отступать. После того как английская артиллерия получила возможность безнаказанно громить владимирцев, стало понятно — все кончено.

«Мы же подоспели как раз вовремя, чтобы перехватить два батальона поляков из русской гвардии, изготовившихся к атаке на нашу пехоту. Мы открыли убийственный картечный огонь из восемнадцати орудий, который они некоторое время выдерживали, но в конце концов дрогнули и задали стрекача; вскоре их уже громили со всех сторон, и они отступили в совершенном беспорядке. Если бы у нас была кавалерия для преследования, мы бы навязали им бой и захватили гвардейцев в плен».{780}

Огонь артиллерии и был тем фактором, который превратил организованный отход в дезорганизованное отступление.

«Отступаем, отстреливаемся, а англичанин и поправился, да как дернет-дернет с орудий, да потом и посыплет мелкотой, штуцерным огнем — до черта наломал людей у нас».{781}

Отступление отличалось от той красоты, которую любят современные краеведы, с напыщенной трагичностью рассказывающие об этом событии. К сожалению, было всё; брошенные раненые, брошенное оружие, брошенное снаряжение…

Это правда войны, о которой нужно помнить и говорить, не стесняясь. Иначе это будет уже не история, а сладкая ложь, которой наша история и так переполнена без меры. Слово очевидцу, адъютанту 1-го батальона поручику Науму Горбунову:

«…я возвратился к остаткам полка, которые большею частью не раненные, а изуродованные отступали уже в беспорядке и с поспешностью. Едва поднялись остатки храброго, но несчастного полка на высоты, как обдало в тыл градом пуль. Оставляя на пути умирающих тяжелораненных, едва тащившихся солдат, услышали мы позади барабанный бой. Это был сигнал у неприятеля, занявшего нашу позицию и ударившего отбой; мы же сочли это за преследование и с большей поспешностью, бросая по пути ранцы, амуницию и даже оружие, спешили удалиться от мнимого преследования».{782}

Да и солдаты полка не стеснялись говорить об этом в своих воспоминаниях: «…ранцев на каждом шагу накидали — что снопов в поле: молодежь утомилась».{783}

Уважаемый читатель, смею Вам сказать, что когда солдат, уходя от неприятеля, бросает оружие, не говоря уже о другом, в том числе раненых, это уже не отход, не отступление — бегство. Я могу оправдать случившееся только, во-первых, глупостью и ненужностью содеянного, во-вторых, тем, что не оказанная владимирцам ожидаемая поддержка Углицким полком просто деморализовала солдат и офицеров. Притом последних — больше.