Шрифт:
Вспомогательным разведывательным кораблем стал выделенный от французского военного флота паровой корвет «Примоге». {265}
Сезон разведки открылся 31 марта. [106] С этого дня три месяца {266} корабли союзного флота вели непрерывную слежку за Черноморским флотом. Одновременно «Рестрибрюшн» и «Нигер» осуществляли наблюдение за Одессой. {267}
Топографических карт Крымского полуострова было мало. Особенно это ощущали англичане. Источники пресной воды, коммуникации, населенные пункты и другие объекты не были известны или сведения о них неточны. За несколько месяцев до высадки Крым для союзников во многом оставался более Terra incognita, чем изученной территорией. Если посмотреть на письма особенно английских офицеров, то для них древняя крымская земля была не более чем очередной малоизученной колонией, которую следовало покорить во славу британской короны.
106
В то же время можно считать, что первую разведку в русских территориальных водах союзники провели значительно раньше. В конце января 1854 г. возле Редут-Кале четыре парохода союзников проводили промеры глубин. (Гребенщикова Г.А Черноморский флот перед Крымской войной 1853–1856 годов. Геополитика и стратегия. СПб., 2003 г, с.65).
Хотя отсутствие карт — лишь часть проблемы. Немецкий военный теоретик Фридрих Вильгельм Рюстов [107] считал, что «для ознакомления с известной страной с военной точки зрения одних карт недостаточно. Они не могут дать тех подробностей, знание которых необходимо военному… Соответствующие достаточно подробности могут быть добыты посредством наведения всевозможных справок, изучения специально относящихся до этого сочинений и с помощью рекогносцировок, проводимых путешествующими офицерами». {268}
107
Фридрих Вильгельм Рюстов (1821–1878 гг.) — немецкий и швейцарский военный теоретик и историк.
Поэтому информация о Крыме, русской армии, оборонительных сооружениях и крепости Севастополь собиралась по крупицам. К консультациям привлекались все, чья помощь могла быть хоть сколь-нйбудь полезной. При этом каждой крупицей информации дорожили настолько, что не брезговали и откровенными проходимцами. Известно, например, что сразу после принятия решения об операции в Варне прошло совещание штабов союзных сил, на котором с докладом о будущем театре военных действий выступил некий Феррат-паша, состоявший на службе в турецкой армии австрийский инженерный офицер. Ему якобы удалось побывать в Керчи, на Кавказе и в других местах.{269} К сожалению, для союзников сведений о Севастополе у него было мало, потому большой пользы извлечь не удалось.
ПЕРВАЯ РАЗВЕДКА (апрель 1854 г.)
13 апреля корабли союзников подошли к берегам Российской империи. Находившаяся на борту комиссия имела задачу осмотреть устье Дуная, Одессу, побережье Крыма, Анапу и восточный берег Черного моря. Утром 16 апреля 19 линейных кораблей, 1 парусный и 10 паровых фрегатов приблизились к Севастополю на 10 миль. 17 апреля 91-пушечный «Агамемнон» (под флагом контр-адмирала Лайонса) начал маневрировать перед входом в Севастопольскую бухту. Русские не реагировали, хотя внимательно следили за происходящим, стараясь оценить морские навыки потенциального противника.
Командование Черноморского флота, наблюдая за перемещениями флагманского английского корабля, пришло к выводу, что управляла им недостаточно обученная команда.{270}
Корнилов имел право на такое мнение. Черноморский флот образца 1854 г. стоял на голову выше своих балтийских коллег.
Когда летом 1854 г. император собрал на Балтике на корабле «Петр I» военный совет из адмиралов и высказал свое мнение о необходимости выхода нашего флота в море для нападения на союзный, то среди других причин невозможности этого выхода адмиралы заявили, «…что наши команды мало подготовлены к бою и вообще по управлению парусами слабы.
Произведенный несколько дней спустя Государем смотр флота вполне подтвердил, к сожалению, слова адмиралов. Работы по управлению парусами были крайне медлительны и на всех кораблях был поразительный хаос, сопровождаемый необыкновенным шумом».{271}
Адмирал Лайонс, по воспоминаниям Жандра, впоследствии писал Владимиру Ивановичу Истомину, что «…любуясь превосходным видом наших кораблей, он старался заслужить его одобрение маневрами корабля «Агамемнон». Нельзя утаить, однако, что маневры и работы союзников не были одобрены нашими моряками: на «Агамемноне» — дурно выправленный рангоут, колол морской глаз, а вялость переноса парусов при поворотах доказывала неопытность команды. Вообще появление англо-французского флота возбудило в черноморцах еще большее желание померяться силами с надменными потомками Нельсонов и Сюффренов и доказать врагам, что не одни они наследовали искусство их знаменитых предков».{272}
Критиковать неприятелей можно сколько угодно, но положение от этого другим не становилось. Всем стало понятно, что не ради демонстрации выучки английские и французские корабли появились перед Севастополем: это была демонстрация силы, предшествовавшая ее прямому применению. Дипломатическую эквилибристику сменяла боевая подготовка.
Понимая, что одним демонстрационным проходом перед севастопольскими фортами дело не ограничится, утром 18 апреля адмирал Корнилов отдал приказ №132 по флоту о повышенной бдительности.
«Появление англо-французской эскадры у самого входа в Севастополь и близкий подход винтового английского корабля «Агамемнон» под флагом контр-адмирала Лайонса к бухте с намерением остаться на ночь под нашим берегом требует …совершенной готовности в самое короткое время сняться с якоря и следовать для атаки неприятеля».{273}