Однако Йоши Куругла не считал ни так ни этак, позволив свободно витать приятным воспоминаниям о вечере. Маришка постелила постели, закрыла окна, заперла дверь и под покровом темноты начала раздеваться в соседней комнате.

— Как только я лягу, Йошка, — окликнула его Маришка, — можешь зайти сюда, поговорим перед сном немножко.

Шелест одежды взвихрил приятные мысли, хотя процедура эта несколько затянулась, и дядюшка Йоши успел переобуться в шлепанцы, а затем — по некотором размышлении — натянул пижаму.

«А что, если?..» — мелькнула молодцеватая мысль, и дядюшка Йоши присел на край постели, потому что сейчас было самое время подумать. Думается же, как известно, гораздо легче лежа, и когда Йоши вытянулся в постели, ему почудилось, будто жена с фотографии строже глядит на него — как иногда бывало и прежде — и словно говорит:

— Видит бог, я не против, Йоши, но что будет потом?..

И тут дядюшка Йоши даже слегка расстроился, потому что его и самого волновал этот вопрос: что будет потом?

Жена, судя по всему, решила как следует растолковать своему Йоши что к чему, поскольку не поленилась тихонько сойти с портрета и укрыть одеялом мужа, который, позабыв обо всем на свете, погрузился в глубокий, без сновидений, сон.

— Спасибо, душенька! — благодарно прошептал он.

— А не то мог бы замерзнуть, Йошка, — отозвалась Маришка, но этих слов дядюшка Йоши уже не слышал.

Маришка обождала немного в надежде, что, потревоженный, он проснется, но поскольку Йоши даже улыбался во сне, она досадливо махнула рукой.

— Что бы мне раньше его окликнуть, а теперь стой тут столбом!.. Разрази гром это вино проклятущее!

Слова ее соответствовали действительности: Маришка, хотя и недолго, но постояла столбом, а затем, окончательно отказавшись от своего намерения, погасила лампу.

Однако от этого стало темно лишь в комнате, потому что снаружи подсматривала в окно дивная, тихая, навевающая раздумья осенняя ночь. Луна, хотя и шла на убыль, но вместе со звездами проливала на землю слабо мерцающий свет, высветляя стены домов и отражаясь в блестящих стеклах окон.

Почтмейстер шел не спеша, хотя теперь шаги его направляла уже трезвая смелость: он позволил раздумьям коснуться себя, но углубился в них надолго.

Калитка была заперта, как он ее оставил, значит, во время его отсутствия в дом никто не входил и жена наверняка уже спит, но почтмейстер, по своему обыкновению, все же заглянул в служебную комнату проверить, не получено ли каких новостей или распоряжений, которые жена в таких случаях записывала и оставляла ему на столе.

Его ждала записка:

Телеграмма была официальная, призывая Йошка Куруглу тогда-то и тогда-то явиться на допрос в качестве свидетеля. Это «тогда-то и тогда-то» относилось уже к сегодняшнему дню — потому что минула полночь, а почтмейстерша забыла, что второй утренний поезд уже не ходит, и если дядюшка Йоши не уедет с ранним поездом, то и свидетелем выступить не сможет.

Теперь почтмейстер чувствовал, что прочно сидит в седле, ведь он мог упрекнуть жену в забывчивости, да и прогуляться лишний разок не мешает… Не говоря уже о том, что и друга выручить надо…

Маришка, долго прометавшись в постели, так как с горечью перебирала в уме ход событий, едва только заснула. Однако она поблагодарила почтмейстера за услугу и решила, что даст Йоши еще поспать. Осторожно прикрыв дверь в дальнюю комнату, она разожгла плиту, приготовила завтрак, и дядюшка Йоши гораздо позже проснулся от звона посуды и вкусных запахов, просочившихся в комнату.

«Что за чертовщина? — подумал он. — Сколько же может быть времени?»

Вскоре все выяснилось, и под воздействием официального призыва с дядюшки Йоши сон как рукой сняло. Он сделался собранным и решительным. Посмотрел на часы.

— Спасибо, Маришка, 724-й отправляется в 6:22. Я без спешки поспею.

— Да так ли уж это важно? Поедешь, когда захочешь… — выпалила Маришка, да тут же и пожалела, потому что дядюшка Йоши уставился на нее с таким изумлением, будто его собирались толкнуть под поезд.