Особенно же рота Дороша отличилась в недавних боях. Командующий армией генерал Мерецков за храбрость, за боевую инициативу, за умелые действия присвоил главстаршине Кириллу Дорошу сразу звание старшего лейтенанта. Случай редкостный, если не единственный в нашей армии…

Вскоре подошли дровни, и мы с начальником штаба 2-го батальона Стибелем и возницей, машинистом торпедного катера Иваном Садковым, вооружившись автоматами, прихватив и по запасному диску, тронулись в дорогу — на «пятачок» к Кириллу Дорошу.

Сперва мы ехали Новоладожским каналом, потом — Загубской губой. В туманной мгле впереди простирались необозримые ледяные просторы Ладоги. Слева еле-еле проглядывались дома в Загубье и маяк с давно погасшим огнем на оконечности мыса Избушечный. Повернув вправо, мы поехали устьем Свири. Устье широкое, не видно в тумане противоположного берега.

— Вокруг ни живой души! Пустыня! — сказал я.

— Нет, это не совсем так, — стал пояснять Стибель. — Сейчас за нами наблюдают сотни глаз. Правый берег в районе обороны нашего батальона тоже надежно охраняется. Там стоят две роты, прикрытие «пятачка» Дороша на случай обхода немцев. А вообще этот укрепленный участок единственный на том берегу. От него и дальше к Онежскому озеру — на двести километров! — находится враг.

— Чья рота стоит в устье Свири?

— Лейтенанта Ратнера. Сам он в последнем бою тяжело ранен.

— Неужели немцы доходили и до устья?

— Нет, не доходили. Ратнер был ранен далеко от линии своей обороны. Оставив один взвод в устье, он с двумя другими пошел помогать Дорошу разгромить немецкий батальон, стоящий неподалеку от «пятачка». Они ведь кореши, всегда помогают друг другу.

— Когда это случилось?

— Сравнительно недавно — двадцать пятого октября.

О Ратнере, этом храбром командире, я много был наслышан еще летом. Тогда он командовал взводом, держал оборону устья Тулоксы, по соседству со взводом Дороша. Взводам Дороша и Ратнера больше всего тогда доставалось от немцев. Они же обороняли мост через Тулоксу, на который немцы ежедневно совершали налеты авиации. Делал это противник безнаказанно, десятками самолетов, хотя, правда, разрушить мост ему так и не удалось.

Да, я вспоминаю Ратнера — в синем кителе, щупленький, с усиками. Мне приходилось бывать в его взводе, как-то даже в перерыве между боями недолго беседовать с ним…

Лошадь въехала на правый берег и пошла через заросли хрустящего камыша. Дальнейший наш путь пролегал через бесчисленные болота. Только ледок похрустывал под полозьями наших дровней. Порой лед трескался резко, как натянутая струна, порой глухо, как глубинная бомба.

Вскоре впереди по берегу небольшой речки Лисья замаячили какие-то избенки. Когда мы подъехали ближе, то этих избенок оказалось больше десятка, и среди них — двухэтажный барак, обшитый тесом.

Это был рыбацкий поселок того же названия, что и речка. Избенки закоптелые, ветхие. В одних — оторваны двери, в других — нет окон. У каждой валяются у порога сети и колья.

Поселок является чем-то вроде передаточного или промежуточного пункта между КП батальона и ротой Дороша.

Мы входим в барак. Комната справа полна солдат. Накурено так, что лиц не различить, как в парной.

Нам, пришедшим с мороза, уступают скамейку у топящейся печки, дают по стакану кипятка, рассказывают, что в доме, где мы находимся, останавливался Киров, когда приезжал в эти места на охоту. А избенки, раскинутые по берегу речки, — рыбачьи бани. В них рыбаки коптили рыбу, сушили сети. Сергей Миронович, рассказывают солдаты, любил эти места. Осенью здесь уйма дичи, да и рыбалка на Лисьей хорошая.

Отогревшись и наслушавшись всяких рассказов, мы вскоре снова пускаемся в дорогу. Мороз крепчает. Я стыну в своем полушубке, глубже зарываюсь в сено.

Пересекаем Лисью. По берегу всюду виднеются стога сена, штабеля дров, разбитые барки. Сама речка за поселком перегорожена кольями с натянутыми сетями. Но сети уже впаяны в лед. Внезапно нагрянули морозы.

Наша лошаденка храпит от усталости. Снова мы едем болотами. Как наш возница Иван Садков ориентируется в этих местах — уму непостижимо.

Уже в сумерках мы въезжаем на берег Ладожского озера. Ветер рвет и мечет на Ладоге. Далеко в озеро вдается ледяной припай. А за ним, даже сквозь вой ветра, слышно, как бесятся вспененные волны.

Вот впереди показываются какие-то холмы. Я догадываюсь: это занесенные снегом блиндажи! Правее и в сторонке виднеется вышка вроде парашютной.

— Вот и долгожданный «пятачок» Дороша! — говорит Стибель.

— Да, приехали, — с радостью подтверждает Иван Садков.

Я оглядываюсь вокруг. Как будто бы ничего здесь примечательного и особенного.

Дорош неожиданно появляется из-за холмика. Несмотря на ветер и мороз, он в ватнике, в сапогах. За пояс натыканы гранаты, на груди висит автомат. С виду он больше похож на командира партизанского отряда, а не роты морских пехотинцев.

— Зачем же я вам, чертям, в первую очередь посылал полушубки, раз вы тут все ходите в ватниках? — вылезая из дровней, недовольно бурчит Стибель, увидев в сторонке еще двух автоматчиков в ватниках.

Слышу рокочущий голос Дороша с хрипотцой:

— А в ватнике сподручней воевать, товарищ старший лейтенант. Легче бегать за немцем!.. В полушубке — запутаешься! Ну его к чертям собачьим!