Теперь он чувствовал себя почти веселым и почти счастливым. Внутри него непрестанно бурлил смех.

— Ты вчера ночью много молилась, — сказал он матери, улыбаясь ей. — Может быть, тебе следовало бы молиться поусердней.

Она стояла между ним и светом — высокий стройный силуэт на фоне блеска. Ее лица он не различал. Она отвернулась, ничего не ответив. Он снова заговорил:

— Где же священники, мамочка?

— Энтони, тебе становится лучше.

— Нет, — сказал он. — Нет.

Энтони перестал есть. Он пил ледяной чай, опустошая кувшин за кувшином.

— Энтони, ты должен есть, — сказала мать.

— Я хочу вернуться в Новый Орлеан. Я хочу, чтобы папа знал.

— Нам нечего делать в городе, Энтони, ты же знаешь.

Он кивнул, улыбнувшись своей легкой тайной улыбкой.

— Ты знаешь название, но не хочешь сказать мне. А я знаю, какая она, но не знаю, как она называется.

— Господь — источник многих чудес, — внезапно сказала мать. — Все в его воле.

— О, да! — сказал Энтони, и на этот раз его спрятанный смех выплеснулся наружу.

Но потом ночи превратились для него в муку. Проспав час-другой, он уже не мог больше уснуть. Он зажигал лампу, садился на кровати и старался настроить приемник на какую-нибудь ночную станцию. Его мать — она тоже теперь словно никогда не спала — входила к нему узнать, почему он проснулся, а он нарочно не отвечал и лежал, повернувшись к ней спиной, пока она не уходила.

(Казалось бы, она должна плакать — он недоумевал, почему она не плачет. Ее глаза даже глухой ночью оставались круглыми и сухими. Но в них был какой-то свет. Особый свет — откуда бы он ни брался, чем бы он ни был. Таких ярких глаз он никогда не видел. Как автомобильные фары. Лучи искусственного света, озаряющие дорогу. С такими глазами она видит и ночью… Она может сотворить ими чудо…)

Он научился прокрадываться вниз по черной лестнице — самой дальней от комнаты его матери — и выходил наружу через кухонную дверь. Иногда он сидел на веранде, слушая, как еноты и скунсы гремят жестянками в мусорных баках. Иногда он ходил по садам, рассматривая форму и расположение листьев. А иногда он спускался на берег, уходил на дальний конец длинных деревянных мостков и играл сам с собой, будто он ловит при лунном свете крабов — золотых, усаженных рубинами, с жемчужинами вместо глаз.

Ему становилось все труднее и труднее уходить так далеко, хотя он несколько раз останавливался передохнуть. Скоро, думал он, я уже не смогу выходить, моя мать навсегда запрет меня внутри этого дома.

Он раздумывал об этом, сидя на шершавых досках мостков. Опрокинутая луна висела над самым горизонтом, и ее отражение сияло в застывшем зеркале воды. Он смотрел на усеянную звездами гладь залива, бесконечно пустого, совершенно неподвижного. Он поглядел вниз и увидел на мерцающем лунными блестками стекле привязанную под мостками пирогу. Сыновья садовника забыли отогнать ее в лодочный сарай.

Наклонив голову, он следил за луной правым глазом, а за пирогой — левым. Опрокинулась чаша луны — расплескалась вода… но в ночном небе не было заметно никаких предвестников дождя.

Неровное, плохо обтесанное дерево (это была настоящая пирога, вырубленная из одного ствола.) казалось гладким и бархатистым на фоне отполированной луной воды.

Какая мягкая, подумал он. Мягкая! Точно пуховое кресло. Такая удобная…

Он знал, что это вовсе не так, — он ведь часто плавал в пирогах. Это были неудобные, неуклюжие скорлупки, которые плясали на воде.

Мой дед нажил столько денег — он взглянул на луну, словно ожидая ответа, — а у нас есть только пирога, как у каких-нибудь нищих кэдженов. Война забрала все остальные яхты и лодки — их передали береговой охране. Но мы могли бы завести хотя бы новую пирогу или ялик. Ведь столько денег…

А что такое деньги? Когда он был маленьким, он представлял себе груды долларовых бумажек, запертые в шкафу. Отец женился на матери, чтобы получить ключ от шкафа, и дедушке он нравился больше, чем мама… А как дед относится ко мне, хотел бы я знать? Не очень. Ведь не приехал повидаться.

Прямо под ним возникла стайка рыбок — серебряные пятнышки, спасающиеся от невидимого преследователя, — и исчезла, почти не зарябив воду.

Он начал считать звезды: четыре, пять — и вон еще три, под заходящей Большой Медведицей. Наверное, уже поздно. В эту пору года светает медленно. Вторая половина октября. Скоро день Благодарения и рождество — еще более короткие дни. Я ни разу не видел зари, то есть этим летом. Сегодня я ее дождусь.

Он оглянулся на дом. Широкий, высокий, серый на фоне синего ночного неба. В комнате его матери горел свет. И в холле тоже. Она его уже хватилась.

Он сполз по лестнице в пирогу. Она закачалась и запрыгала, но он удержал ее, осторожно сел там, где полагалось, и отвязал веревку.

Мать будет искать его сначала в саду, а потом на дороге в город. Про берег она подумает только в последнюю очередь. У него много времени.

Он неуверенно погрузил весло в воду. После двух-трех попыток он вспомнил, как это делается, вспомнил все, чему его учили.