Он заметил еще одно: женщины никогда с ним не кокетничали. Ни улыбок, ни как бы невзначай брошенного взгляда, на которые для других мужчин они не скупились. Первый шаг всегда приходилось делать ему. Но уж тогда они охотно гуляли с ним, или заходили выпить пива в многолюдную шумную Biergarten [6] , или ехали с ним в маленьком дымном экскурсионном поезде на озеро подышать прохладным вечерним воздухом. С теми, которые особенно ему нравились, он сходился, позволял себе такие встречи два раза в месяц — не больше и не меньше. Все это были порядочные девушки — белошвейки, продавщицы, экономки, горничные. Ему нравилось слушать, как они рассказывают о своей жизни, — люди всегда возбуждали в нем любопытство. Почти год он выделял из всех Кэтрин Друри, пухленькую черноволосую ирландку, служившую горничной.

Однажды, когда они в ее выходной день ехали в трамвае по Сент-Чарльз, она показала ему на дом, где работала:

— Ну, что скажешь, мистер?

На ровной зеленой насыпи стоял огромный особняк из серого камня со сводчатым порталом, готическими окнами, с зубчатым парапетом и башенками. Оливер: сказал:

— И у меня будет такой дом.

Кэтрин засмеялась и взяла его под руку:

— Болтай, болтай, мальчик… А я вот что тебе скажу: уборки там невпроворот, а она только и знает кричать, чтобы я расчесывала ей волосы. «Не так сильно, Кэтрин, как вы неуклюжи, Кэтрин!..» Знаешь, что у них будет на следующей неделе? — Оливер покачал головой. — Турнир! Ты себе представляешь?

Оливер вспомнил роман, который читал когда-то. Да, он знал, что такое турнир.

— Она будет леди Матильдой, у нее есть шляпа, как сахарная голова, с шифоном на кончике, и дивное платье. Синее с серебром. И знаешь, первое платье портнихе пришлось выбросить, потому что ей не понравилось, как оно на ней сидит… А хозяин будет рыцарем и поедет верхом.

— Где это будет? — спросил Оливер.

— Где-то за городом. Какая разница? — Кэтрин вздохнула и устроилась поудобнее на деревянном сиденье. — А знаешь, богатые люди все с придурью. Я немало их перевидала — ведь я начала работать еще девочкой, и они совсем не такие, как ты или я.

Такие, как я, подумал Оливер. Такие, как я.

Он был привязан ко всем этим девушкам. Покупал им недорогие подарки: коралловые бусы, брошки, красивые булавки для шляп. Если какая-нибудь из них беременела и заявляла, что-от него, он никогда не спорил, а просто давал ей деньги, чтобы она избавилась от ребенка.

Жениться он не хотел. Он рассчитал, что сможет жениться только в сорок пять лет. К тому времени он будет состоятельным человеком, преуспевающим дельцом, у которого будет что предложить жене. А она в свою очередь должна быть невинной девушкой хорошего рода, привыкшей к тому комфорту, которым он сможет ее окружить.

Он все рассчитал точно и знал, что расчеты его верны.

Еще через несколько лет он пришел к Манцини и сказал:

— Я решил выйти из дела.

Манцини растерянно прижал ладонь к желудку: у него была язва.

— Матерь божья, что же теперь будет?

— Ты можешь выкупить мою долю, — сказал Оливер. — Или же я найду другого покупателя.

— Но почему? — сокрушенно спросил Манцини. — Такой хороший доход!

— Мне надоели девки, — сказал Оливер. — Меня мутит от одного вида, от одного запаха этого дома.

— У тебя есть что-то другое? — подозрительно спросил Манцини. — Ведь так?

— Так, — сказал Оливер.

Он нашел себе другого компаньона, шотландца по фамилии Мак-Ги, с которым имел дело в Калифорнии, когда занимался контрабандой оружия. Они решили открыть казино во Френсискен-Пойнт, за городской чертой. Даже учитывая расходы на взятки, думал Оливер, чистый доход должен быть очень большим.

В том же году у него начал работать Морис Ламотта, рассыльный из зеленной лавки Манцини. Это был маленький, тщедушный мальчишка с запавшими щеками, кости у него были такие тонкие, какие бывают только у тех, кто родился и рос в нищете. У него не было родителей — Оливер расспросил его очень подробно. Нет, даже дальних родственников у него не было. Ему недавно исполнилось пятнадцать лет, и ночевал он в лавке Манцини, в заднем чулане.

— Хорошо считает, — как-то мимоходом сказал Манцини. — Я ему иногда позволяю помогать с книгами.

И в эту минуту Манцини потерял своего рассыльного. Оливер втихомолку предложил Ламотте:

— Окончишь школу и будешь работать у меня. Жить пока можешь в доме на Конти-стрит.

— Помещение капитала на два года, — сказал Оливер. — Ты этого стоишь?

— Да, — ответил Ламотта и, подумав, добавил: — Сэр.

Оливер дождался, чтобы Ламотта окончил школу. У него уже было несколько предприятий, и ему требовалась главная контора и бухгалтер. На свои доходы он купил небольшую швейную фабрику, изготовлявшую комбинезоны и другую рабочую одежду, а потом взял в банке ссуду и купил прогоревший универсальный магазин, старое деревянное двухэтажное здание на Эспленейд-авеню. Верхний этаж, где был склад, захламленный и пыльный, он собирался превратить в свою контору. Оливер посмотрел на худое лицо Ламотты, у которого за два года нормальных завтраков, обедов и ужинов щеки так и не округлились, и остался доволен своей сделкой.

Мать Оливера продала в Эдвардсвиле последнюю ферму и переехала в Новый Орлеан. Он купил для нее небольшой кирпичный дом на Керлерек-стрит, добротно построенный, оштукатуренный, с кипарисовыми дверями, полами и окнами. Два высоких окна, выходившие на улицу, всегда были закрыты ставнями, но за домом был сад, огороженный деревянным забором, в нем росли два больших фиговых дерева, а по стене пились глицинии. Река была совсем рядом. Оттуда даже в жаркие ночи веяло свежим ветерком и доносился шум пароходов — приятные дружеские звуки, думал Оливер.