Так или иначе, пока я размышлял над пространственно-временными парадоксами, собравшаяся толпа развернула самодельные транспаранты, обступила вход в импровизированный выставочный зал и, вежливо, но настойчиво оттеснив прочих людей, взяла его в плотное полукольцо. Действовали они в полнейшей тишине, но чувствовалось, что подобные акции им не впервой, и организованы они на должном уровне.

Далеко не все присутствовавшие отнеслись к митингующим с пониманием, и скоро из рядов «оттесненных» в их адрес полетели недовольные реплики.

— Опять заявились!

— Достали уже! Каждый день ходят, только мешаются!

— И мусорят тут. Тоже мне, защитники хреновы.

— Не ругайся в церкви!

— Не каждый день ходят они. Только когда журналистов нет.

— Почему только без журналистов?

— Потому что тогда и полиции нет. Они сунулись было в первый день выставки, так им живо показали, что к чему.

— Ах, вот оно что… Трусы!

— Перед кем митингуете?

— Срамота.

— А чего они хотят-то? — осведомился я у стоявшей возле меня пожилой четы — не той, что с перехода, а другой.

— Ты что, любезный, читать не умеешь? — вежливо-издевательским тоном поинтересовались они.

Действительно, на плакатах все было написано красным по белому. «Руки прочь от достояния Тверской земли!», «Москва, тебе уже хватит! Оставь и нам!», «Коллекция Юрьевских останется в Младове!» — и все в том же духе. Короче, не отдадим, но пасаран, долой столичных, зажрались и тому подобное. Честный порыв. И даже не скажешь, что тематика высосана из пальца. Вот я тоже недавно…

— Коллекцию собираются перевозить в Москву?

Я снова повернулся к пожилой паре, но те уже направились к выходу и меня не услышали, так что вопрос утонул в голосах других людей. Вопрос, конечно, был риторическим: надписи на транспарантах избавляли от всякой необходимости на него отвечать — но осадок все равно остался. Им-то я что сделал?

Пожалуй, на сегодня впечатлений хватит. Лучше наведаться в общежитие и узнать, как обстоят дела с моей комнатой. А ознакомление с национальным достоянием отложить на потом. Тем более, туда сейчас и не пройти: защитники не пропускают никого в здание, только позволяют выйти тем, кто на момент их появления (а точнее, активизации) уже находился внутри.

Я последовал к выходу, когда уже у самых ворот столкнулся с небольшой группой школьников, заходящих с улицы. На вид — пятиклассники, может, чуть постарше. Завидев митингующих, они возбужденно заголосили и наперегонки побежали к ним, радостно вопя во всю глотку:

— Шизик тут!

— Шизик с вами!

— Шизик, выходи!

Один из пацанов, поскользнулся и полетел на землю, но на него никто не обратил внимания. Тут же подскочив, словно резиновый мячик, он, как ни в чем не бывало, припустил следом за товарищами, горланя громче прежнего:

— Шизик, шизик!

Шизик, шизик… Что еще за шизик? Заинтересованный их поведением, я задержался у ворот, но издалека так и не смог разглядеть, к кому именно обращались дети. Не иначе к кому-то из стоявших в добровольном оцеплении.

Появились монахи и начали успокаивать собравшийся народ: завидев людей в рясах, оравшие про шизика детишки кинулись врассыпную, ловко уворачиваясь от тянувшихся к ним рук и вереща, как резаные поросята.

Похоже, еще одна привычная для местных забава, решил я про себя и отправился восвояси.

— Уважаемые коллеги, позвольте представить вам Филиппа Анатольевича Лазарева. Филипп Анатольевич любезно согласился на время влиться в наши ряды, дабы поделиться с учениками своими знаниями основ юриспур… юрипрус…

— Юриспруденции, — я вежливо кивнул Елене, а вслед за тем дружелюбно улыбнулся остальным собравшимся в учительской педагогам. — Очень приятно. Надеюсь на плодотворное сотрудничество.

В ответ лишь несколько вялых улыбок да пара небрежных кивков. Вот так прием. Даже не верится. Я метался взглядом от лица к лицу и все больше разочаровывался, то ли в них, то ли в себе. Судя по физиономиям, товарищам вообще глубоко пофиг, новый ли я их коллега или восковая фигура последнего. Абсолютное торжество равнодушия. Да нет, даже не равнодушия, а какой-то смеси брезгливости и разочарования. Что я сделал не так? Только в глазах двух молодых учительниц заметна хоть какая-то симпатия, но, как я сразу заподозрил, это связано исключительно с моей гендерной принадлежностью. Мужчин и вправду маловато: пожилой преподаватель музыки (ровесник безвременно почившего Ростроповича) да алкаш-трудовик, который прославился спаиванием учеников в дни государственных праздников. Все прочие — дамы, причем, большинство уже в хорошем возрасте. Их я не заинтересовал даже как мужчина. Мда, веселая работка ожидается…

Директриса — особа, вроде бы, и не старая, но какая-то вся обрюзгшая, оплывшая и запущенная — лениво посмотрела в мою сторону, поморщилась и уткнулась в экран своего телефона. Тоже мне жюри. Странно, что меня вообще взяли без предварительного согласования и собеседования с ней. Или она так доверяет своему заму?

Елена, завидев реакцию собратьев по цеху (видимо, сама она ожидала чего-то иного), густо покраснела и спешно свернула церемонию.

— Ну, вот и познакомились! Филипп Анатольевич приступает к работе в пятницу, сегодня просто зашел поздороваться.