— Довольно. — глубоким, трагичным голосом молвил ворон, и Альфонсо тут же остановился — весь обратился в слух.

Однако, ворон еще довольно долгое время оставался безмолвным, и от напряжения, от нетерпения, сильная дрожь сводила тело Альфонсо. Наконец, ворон молвил:

— Ведь все уже было, все говорилось — и ты знаешь, что ее не вернуть… Зачем же опять?

— Но… но… — под паутиной призрачной проступила паутина его морщин, и оттуда же вырвались слезы. — …Я не отступлю…

— Да, да… и это все доводилось слышать. И я говорил тебе, про твой истинный путь, про то, что от этого своего вожделенья ты становишься ничтожным, подобным… насекомому. Но сейчас я устал. Я в растерянности. Ты видел, ты чувствовал — ведь, там не было проклятых Валар, ни Иллуватора — там была только эта Вероника, человеком рожденная. Видел, сколько отчаянья во мне было? Но она своей любовью — этой любовью ко всем, всепрощающей любовью, смогла рассеять ту злобу мою клубящуюся. Но сам я улетел — и не знаю теперь, что делать, даже хочется…

— Да что ты мне говоришь?! — вскрикнул с гневом Альфонсо, который ничего из этой речи не понимал, так как в ней не говорилось про Нэдию. — Говори, что мне делать, чтобы ее вернуть!.. И знаю, что это возможно; да, да — не бывает ничего невозможного…

— Да — это вы называете настоящей любовью…

— Довольно слов! Говори, что мне делать, чтобы вернуть Нэдию! Или ты не понимаешь, что, душа гибнет… Нет ее, и не понимаю я зачем живу. Все пусто, все не имеет смысла, ежели Ее нет рядом. Он вторая половинка моей души, и сейчас душа разорвана. Понимаешь ты это?!

— Понимаю… понимаю… И я все не могу свою Лэнию забыть…

В голосе ворона прозвучала такая боль, что Альфонсо сжал голову, застонал — в глазах темнело — о, какие же отчаянные, нечеловеческие слова — казалось, в них сразу выплеснулись рыданья многих-многих лет.

— Так говори, что делать?!..

— Если бы можно было вернуть оттуда, думаешь, я бы не вернул Лэнию?

— Да — плевать! Для моего духа нет ничего невозможного…

— Да, да, человече, и ты, конечно, согласен на все, лишь бы только вернуть ее?.. — в голосе прозвучала горькая насмешка, от которой сделалось еще больнее.

— Да, на все!..

Тогда ворон взмахнул крылами, и черным провалом стал стремительно носится вокруг трона, и вокруг Альфонсо — недвижимые до того стяги паутины тут же пришли в движенье, стали колыхаться, подобные крыльям исполинских летучих мышей. Теперь голос звучал у Альфонсо в голове: «А, ведь, есть девушка, которая любит тебя всеми силами своей души…»

— Пусть!.. Знаю!.. — вскрикнул Альфонсо. — Только мне то все равно!.. Что ж из того, что любит?!.. Это ты правильно сказал про насекомых — вот, ежели этой любви поддамся, так и стану, словно насекомое!.. У меня есть одна любовь… Да уж говорил, говорил я про это! И знаешь ты! И в преисподнюю это звездное небо! Есть одна Нэдия — иное же все ничтожно…

Ворон продолжал кружится, и тут предложил:

— Присядь на этот трон.

— Да зачем все это?!..

Ворон ничего не стал объяснять, но только кружился все быстрее и быстрее, а стяги паутины вздымались и опадали — дул сухой, мертвый ветер. Альфонсо оставался на месте, но вот все паучьи вуали вздыбились разом, резко опали, и тут, ветровой порыв, словно незримая длань, подхватил Альфонсо — бросил его на трон; в голове гудело:

— Теперь тебе только надо пожелать, чтобы эту настырную девчонку разодрали в клочья — ее кровь понадобится, чтобы воскресить Нэдию…

— Да, да, да! — даже не понимая, что от него требуется, но только услышав, что это для воскрешения Нэдия, выкрикнул Альфонсо.

Он надрывался из всех сил, он был в исступление, однако — его вопль не породил никакого эха, словно в вязкую трясину канул. Но, только он это прокричал, как ворон вновь застонал в каком-то невыразимом, мучительном страдании — и бросился на него, в какое-то мгновенье Альфонсо казалось, что эти, жадно распахнувшиеся когти разорвут его плоть в клочья, однако же — этого не произошло. Ворон уселся где-то за его головою — и мученик чувствовал, будто какая-то невыносимая, болезненная тяжесть давит ему на темя — мысли мутились, он не мог пошевелится, однако же сознание его не меркло.

Вот паучьи вуали стали скручиваться, изгибаться, обратились в многометровые, расплывчатые щупальца, которые потянулись к едва видимому входу, и схватили все время стоявшую там фигурку Аргонии, перетянув, до крови сжав ее руки и ноги, потянули ее к трону, а она не сопротивлялась. Аргония, которая обнимала окаменевшего Альфонсо, и не видела никакой залы, почувствовала, будто в грудь ее ворвались некие леденящие длани, и со всех сил стали вжимать в затверделую плоть ее любимого. Нет, нет — девушка не сопротивлялась, ведь она уже готова была принять смерть — только бы рядом с ним, единственным. Вот эти незримые ледяные длани стали сжимать ее сильное сердце — оно совершало еще удары, но все реже и реже — как же было больно! — в глазах стало темнеть.

А она вжималась губами в эту ледяную, каменную твердь, и шептала:

— Люблю тебя! Ради тебя смерть приму! Любимый мой! Тебя одного! Всегда!..

И эти же самые крики слышал сидящий на троне Альфонсо — он видел, как эти призрачные щупальца терзали ее плоть — рвали в стороны, перетирали — на пол уже струилась кровь. А на голову все давил, вклинивался туда вороний глас:

— Ну, что, человече?.. Вот она, твоя любовь, не так ли?.. Хорошо, хорошо — есть великая цель, Нэдия. Конечно, ради достижения ее не перед чем нельзя остановится. И что же значит жизнь какой-то там приставучей девки — мелкой сошки. Конечно, она ничтожна перед Нэдией! Вот сейчас вся кровушка из нее выльется, и сразу оживет твоя возлюбленная… А что она там вопит — бред какой-то, и слушать то не стоит…