Цродграбы восторженно повторяли, и все ждали, когда он повелит им бросится и совершить подвиг, хоть жизнью пожертвовать ради Нее — нет — им не страшно было умирать, так как мысль о смерти сливалась в них с мыслью о встрече с Вероникой. И тут стал нарастать торжественный хор голосов — был и смех, и счастливые слезы — многие падали на колени. Дело было в том, что со стороны противоположной той, откуда пробивался Рэнис шла через их, покорно расступающиеся, падающие на колени ряды Вероника. Это воля того, что клубилось ревело в беспрерывном, мучительном, страждущем вопле, привела ее к этому месту. Она все это время страдавшая, и не знавшая других чувств, кроме бесконечной нежности и любви всех этих, терзающих друг друга, медленно приближалась к этому месту — часто, когда видела она рвущих друг друга, перекрученных, она склонилась над ними, она обнимала их, шептала нежные слова, и все-то молила, что бы они прекратили: «уж и так много боли кругом, что же вы, бедненькие, миленькие вы мои. Да не надо же, не надо — молю вас…» — несколько раз даже удавалось остановить, однако — тут же из мрака налетали какие-то новые фигуры, и рубили тех, остановившихся. Ее, впрочем, никто не трогал — даже и волки призраки сторонились ее, бежали поджав хвосты. Она, плачущая вышла и к тому месту, где бойня достигала наивысшего предела, где схлестнулись ряды бесов, людей, «мохнатых» и Цродграбов — там клокотала, порою вздымалась метра на три бесконечно переламывающаяся, истекающая кровью и грязью стена. Это чуждое жизни виденье, так поразило Веронику, что на несколько мгновений у нее остановилось сердце, но тут же, впрочем, забилось, часто-часто, и она, маленькая, бросилась к этому чудовищному многометровому переплетенью — она шептала то же что и прежде, но только еще более нежным, любящим голосом, она хотела целовать их руки, лба, но все стремительно перемешивалось — руки вырывались, с треском ломались, лба рубились — вокруг беспрерывной стремительной чредою сыпались удары, кто-то перелетал через нее, кто-то хрипел у самого уха — однако, она не получила ни одного удара… А потом все эти тела, вздыбились могучим стонущим валом, и она оказалась схваченной чьими-то руками — они понесли ее куда-то все вперед, да вперед, закрутили, погребли под собою, вновь метнули куда-то вверх, и она уж ничего не могла разобрать в этой круговерти. Вокруг, в основном, были мертвые, однако — попадались и еще живые, таких Вероника пыталась удержать возле себя, всем подарить свою любовь небесную, ласку свою светлую, всем им пыталась шепнуть слова нежные, однако — грязевая кровь набивалась ей в рот, и только кашель у нее выходил — да и эти то тела вырывались куда-то, да и много их очень было. А потом вал распался, и Вероника осталась среди медленно сносимых бесформенных тел. Ей было так больно, так хотелось забыться, вырваться из этого кошмара! И она уже не поднимала голову из грязи, но вспоминала эти бессчетные лица — все они обреченные, пребывающие в последнем мгновенье своей жизни — сколько же их! Как стремительно вырывались они из мрака, и тут же заливались темной кровью, уходили в небытие. И она пронзительно застонала в этой грязи, и такая в ней жалость, ко всем ним была, что тело не могло вместить этого чувства, что, казалось, в любое мгновенье должно было бы облаком светлым разорваться, весь этот мрак поцелуями своими окутать. От этого беспрерывного страдания она так ослабла, что какое-то время казалось ей, что уже не сможет подняться; однако — вот услышала голоса, и, на этот раз — они звали ее. Это были голоса Цродграбов, которые повторяли слова Ринэма — они не кричали, но как величайшую и сокровенную тайну шептали их друг друга — среди грохота, словно бы некие незримые пути перекинулись от них и к Веронике, и ей казалось, что это ей они шепчут: «Вероника… Вероника. Она должна прийти, она должна излечить нас» — конечно она собрала силы, приподнялась, пошла к этим голосам…

Они почувствовали ее приближенье, обернулись, и с тихим блаженным вздохом, расступаясь, вставали на колени, и неотрывно смотрели за каждым ее движенья, по впалым щекам их катились слезы. На ее лике не было ни грязи, ни крови, более того, вокруг нее ласковый дымкой разливалось весеннее сияние — она тепло улыбалась всем им, и хотела обласкать, исцелить каждого, но, все-таки, шла навстречу тому сильному голосу, который часто в своей речи повторял ее имя. И так получилось, что она вышла в круг перед Ринэмом, одновременно с тем, как туда вырвался тяжело дышащий Рэнис. Ринэм тоже почувствовал ее приближенье и повернулся к ней. Он, обычно сдержанный, привыкший вести правильную, степенную речь, и теперь пытался проговорить что-то подобное, однако — сразу сбился, и пробормотал дрогнувшим голосом: «Ну… вот и она пришла…» — и этот шепот его тут же разнесся по рядам Цродграбов, в благоговении шептали они: «Пришла… пришла…» — и казалось им, будто наступило уже то царствие света, к которому они так долго стремились. Тут, нахлынула звенящая, совершенная тишь, который каждый приписал, конечно, появлению Вероники — теперь и текущая грязь, и снег, мягко обвивали их.

— Ты будешь с нами?.. Ты должна быть с нами… — не в силах совладать с дрожью в голосе, проговорил Ринэм, и шагнул к ней навстречу.

— Нет! Нет! Не выйдет! Прочь! Не смей! Про-очь!!! — это завопил Рэнис, который несколько мгновений простоял без всякого движенья — зачарованный красотой Вероники.

Теперь он видел, что некто (и не важно кто) — но главное жаждущий отнять ее, а, значит, враг — шагнул к ней, вот и руки протянул. Конечно, Рэнисом овладел стремительный огненный порыв, и он, заходясь в этом вопле, прыгнул им наперерез. Он врезался в Ринэма, сильно стиснул его за руку, и вот уже вместе повалились они в грязь — Рэнис стал душить своего брата, который еще не пришел в себя, и еще видел пред собою чудное виденье — идущую к нему, окруженную светом Веронику. А Вероника сама пребывала в состоянии восторженном — верила, что теперь все страдания будут завершены — и она всеми силами полюбила Ринэма, так как виделся ей в нем прекрасный человек, который мудрыми своими речами остановил безумие. И какую же боль испытала она, когда бросился наперерез этот некто — этот Рэнис, когда в этой блаженной, плавной тишине раздался его вопль! Но ни на мгновенье не испытывала Вероника раздраженье к Робину — напротив — она полюбила его еще сильнее чем Ринэма, за страдания его полюбила, и вот уже, обняв за плечи, склонилась над ним, нежные слова зашептала.

Рэнис сначала не слушал ее, все пытался задушить Ринэма, лицо которого ушло под успокоенную грязь; ведь Ринэм еще дергался, еще представлял какую-то опасность для его, грядущего счастья. Но вот, когда Вероника обвила его своей теплотою, и, осыпая нежными поцелуями, зашептала:

— Родненький!.. Молю тебя, пожалуйста, миленький ты мой, ну взгляни ты на меня. Ну не надо же больше этой боли, бедненький ты мой, ну — только взгляни на меня…

И Рэнис уже не мог противится этому голосу — он только взглянул на ее спокойный, нежностью объятый лик, так уже и позабыл о своей ненависти. Теперь он не то что вспомнить, но даже и представить не мог, как это еще недавно он мог испытывать такие страшные чувства. Да он уже и позабыл про Ринэма — раз она была перед ним, так, значит, вернулся блаженный мир…

Он выпустил Ринэма и во вновь нахлынувшей звенящей тишине, протянул к ней испачканную в кровавой грязи руку, он сам не смел до нее дотронуться, однако, свято верил, что сейчас вот она подхватит его, и хлынет свет — иначе и быть никак не могло…

А Ринэм почти задохнулся — он даже поперхнулся этой отвратительной леденистой грязью, и, хотя лицо его еще было погружено под грязь — он отчетливо слышал, и понимал все, что говорила Вероника и Рэнис. И ему жутко стало, что сейчас вот он захлебнется, уйдет в небытие, а эти двое будут блаженствовать. Страшно было это предчувствие бесконечного бездействия, когда он, столь многое еще способный сотворить, будет уже не властен хотя бы травинку всколыхнуть. И теперь он испытывал ненависть к Рэнису — при всей стремительности и судорожности его нападения, он все-таки узнал своего брата, и даже давал себе отчет, что такая ненависть к брату отвратительна. Однако, Рэнис, который поступил так подло, и готов был убить его, ради своего счастье — вызывал в нем отвращение еще большее. Все это время, Рэнис сидел у него на груди, но вот Ринэм собрался и сделал стремительное, сильное движенье — ему удалось спихнуть брата, а еще, на лету, нанести ему сильный удар кулаком в лицо. При этом взметнулась волна грязи, и Цродграбы испуганно вскрикнули, подались назад, так как показалось им, будто из грязи взметнулось некое чудище, на Веронику набросилось. Однако, «чудище» уже стояло на ногах, и крепко держало ее за руки — в «чудище» они сразу же узнали своего предводителя, и теперь счастливый вздох прокатился по их рядам. Вероника тихо плакала, и с прежней нежностью в него вглядываясь, шептала:

— Зачем же это?.. Пожалуйста… Я так молю вас — только не делайте больше боли…

— Не будет, не будет больше боли… — уверял ее Ринэм. — Никто нам больше не помешает…

Она, уставшая от ужаса, с надеждой вглядывалась в его глаза, и действительно — находила там уверенность, что — этот кошмар больше не повторится. И тогда такой счастливый, сильный свет от нее хлынул, что Ринэм позабыл о всякой осторожности, и весь погрузился в эту ласку. Между тем, позади них, рыча, хрипя бессвязные гневные слова, и обрывки слов, поднялся из грязи Рэнис, лицо которого хоть и было разбито в кровь — все-таки была еще очень приметным, и все бывшие поблизости Цродграбы с изумлением признали в нем еще одного своего предводителя; и вот он, видя, что Ринэм приблизился совсем близко к лику Вероники, стоит погруженный в ее свет, слушает нежные к нему обращенные слова… Конечно же тут бешенная злоба овладела юношей, и он, вытянув вперед руки, бросился на него — он свернул бы ему голову, но Вероника, за мгновенье до этого, все почувствовала, и с мучительным стоном была вырвана из этого блаженного спокойствия — и она перехватила своими легкими ладонями трясущиеся, жаром исходящие мускулистые руки Рэниса, и стал их целовать, своими тепло-прохладными, мягкими губами — она ласкала эти, жаждущие смерти брата ручищи, и молила: «Ну, не надо же… Миленький мой! Не надо же!..»

И вновь она своей нежностью победила нежность Рэниса, однако — то, что началось следом она уже не могла остановить. Разгоряченный, лишившийся своего блаженства Ринэм, судорожно оглядывался по сторонам, и вот, бросился к Цродграбов, схватился за плечи какого-то, первого подвернувшегося, и в своем болезненном возбуждении даже поднял его в воздух — он говорил дрожащим, громким голосом:

— Видите ли, что творится?.. Враг уже в самое наше сердце пробрался!.. Смотрите — видано ли, в центр нашего войска идет она, Святая, и тут же врывается враг, и беспрепятственно похищает ее!.. Ради счастья нашего, помешаем врагу!..

Да — он произнес это с искренним чувством, с верой, что говорит он правду, и потому Цродграбы очень взволновались, и поверили ему.

— Верите ли вы мне?! Со мною ли вы?! — еще раз прокричал Ринэм, и тут же, по рядам прокатилось гулкое, многоголосое: «Да… да!».

— Так идите же за мною! — восторженно взвыл Ринэм, и первый бросился на Рэниса.

Вновь попыталась остановить его Вероника — она хотела перехватить его за руки, однако — тут ее сильно толкнул один из Цродграбов. Конечно, никто из них не мог не то что толкнуть, но, хотя бы, и дотронуться до нее — однако, слова Ринэм произвели такое волнение, что вся эта тридцатитысячная толпа стала сжиматься к этому месту; и, конечно, как не хотели остановится Цродграбы бывшие впереди, они не могли этого сделать от многочисленных, напирающих сзади рядов. Рэнис смог увернуться от кулака своего брата, однако, оглянувшись, понял, что происходит, и решил, что уж лучше смерть примет, чем вновь потеряет Веронику — потому он, в стремительном движенье успел перехватить ее руку, и силой притянул к себе. Но уже сдавились вокруг них Цродграбы — от давления их костлявых, трещащих тел началась смертная пытка — и каждый чувствовал, что еще через несколько мгновений будет раздавлен. И тогда и Рэнис и Ринэм закричали страшным хором: