Но вот Аргония уже подбежала к нему, пала на колени, схватила за руки, и, стремительно целуя ладонь, зашептала:

— Теперь мы вдвоем… Ты можешь сказать, что я наглая. Да — можешь, но только не прав будешь! Ведь, ежели я никого раньше не любила, а к тебе такое сильное чувство испытала, так, значит — ты есть моя вторая половинка; почувствовала, что твоя душа моей душе близка; а раз так — то и моя душа твоей должна быть близка! Я же это всем сердцем чувствую, да это самое искреннее из всех чувств, какие только переживала я… Ну, что же ты — взгляни на меня!..

Но Альфонсо по прежнему не обращал на нее внимания — эта златовласая дева с сильным, проникновенным голосом, была для него лишь ничего не значащим куском материи, издающим звуки — также ничего не значила и радуга, и Нуменор — одна Нэдия что-то значила, и он в нетерпении ожидал ее появления, изумляясь, почему же в этом месте, озаренным ЕЕ светом, она не бросилась к нему сразу. И вот он сделал несколько шагов — Аргония уцепилась за его руку, и он даже не заметил, что волочит ее за собой по полу. Вот ему показалось на мраморных уходящих вверх по склону ступенях, какое-то движенье, он вскрикнул: «Нэдия!» — и бросился туда. Однако — в то же мгновенье все переменилось. Теперь он стоял в покоях Нуменорского дворца, и прежде всего почувствовал, что он здесь в одиночестве.

Это была та самая комната, где он убил свою матушку. Широкие окна были распахнуты настежь, и, вместе с обильными потоками солнечного света, врывались еще и птичьи трели, и мелодичные, как песнь дождя, как шелест морских валов голоса единорогов. Но ничего этого не видел и не слышал Альфонсо — теперь он и Нэдию не высматривал. Он ужасался на себя, он до белизны сжал зубы, а потом зашипел, а потом весь как-то сжался, задрожал нервной дрожью — и вот черты его лица стали искажаться — от чудовищного напряженье изменялись кости, вновь появилась паутина морщин, и на этот раз даже более глубокая, чем прежде: «Как я — матереубийца мог обо все забыть?! Как я смел надеяться на любовь?!.. Нэдия, Святая — она в небе, а меня преисподняя ждет! Так и надо — я достоин преисподней! Так что же здесь делаю?!» — тут он увидел окровавленную вмятину на краю стола, болезненно вскрикнул…

И вновь все переменилось, теперь он находился на маленькой лесной поляне. Это была бардовая заря, и цвет неба передавался этой поляне, и она напоминала кровавый шрам, так же кровью запачканы были и ветви деревьев, и листья — все-все было залито это небесной кровью, ну а настоящая кровь обильными темными пятнами покрывала травы, среди трав лежало тело, и, хотя лицо скрывали алые розы — видна была развороченная шея; и Альфонсо знал, что — это убитый им лучший друг его Тьеро лежит. Теперь он вспомнил все — теперь он, заходясь то надрывными, острыми воплями, то переходя на протяжные стоны, молил, чтобы побыстрее забирала его преисподняя, и, так же, молил у Святого духа незримой Нэдии, чтобы она простила его за наглость. Потом бешеная усмешка исказила его лик, и он так дернул зубами губы, что они разорвались — подбородок тоже потемнел от крови:

— …Так это и есть моя преисподняя! Да уж — это пострашнее огня будет — видеть это вновь и вновь, и не в силах что-либо изменить!..

Аргония уже приняла и то, что он матереубийца, и то, что он убийца друга. Ее сотрясло от этих чудовищных преступлений, однако — она тут же не только простила его, но и полюбила с еще большей силой. Когда ноги Альфонсо задрожали, и он пал на колени перед ней — она обхватила его за шею, и стала осыпать поцелуями, при этом шептала:

— Раз ты это совершил, так знай, что я с тобой была — и на мне эта боль, и мои руки, стало быть, в крови, потому что — я твоя вторая половина. Раз — это твоя преисподняя — так и моя тоже, потому что ты — это я. Раз тебе уготовано роком страдать, так и я страдать стану. Ну же — взгляни на меня…

Тогда Альфонсо впервые услышал ее — взглянул — заметил. Он долгое время, без всякого движенья, но с не проходящим страданием вглядывался в нее. Альфонсо почувствовал, что она ему нравится — не то, чтобы эта была такая же любовь, как к Нэдии, но это и не было инстинктивное животное влечение — просто ему с ней было хорошо, как с чем-то истинно красивым, от чего и боль его сглаживалась — вглядываясь в ее очи, он забывал и о кошмаре, который так пронзительно его резал — он не оглядывался по сторонам — только в эти очи смотрел. И тогда же едва слышный, почему-то показавшийся ему теплый шепот, раздался в его голове: «Вот сейчас то все и решится… Сейчас я все и пойму…»

Аргония, и не подозревая, сколь значимую роль она играла — шептала тихо, нежно, как может шептать только впервые и искренно влюбленная девушка — она даже и губ почти не размыкала, так что Альфонсо казалось, будто его изодранный, кровоточащий мозг ласкают, излечивают солнечные, легкие дыханья ветерка: «Пожалуйста — услышь — я вторая твоя половинка. Я люблю тебя…» — и он принимал эти простые слова; он, измученный, во вспышке боли, уже смирился, что отвержен Нэдией. Оказавшись в преисподней, он надеялся вспоминать ее облик, нести его через муки, а потом, все-таки, вырваться к ней. Однако, вот он видел что-то истинно любящее его, чувствовал, что эта душа действительно близка его душе, и вот уже стал жадно приближаться к этому шепоту, да и сам, совсем тихо, боясь что она исчезнет, зашептал:

— Ты приняла все это. Ты, кто бы ты ни была, действительно любишь меня такого, какой я есть. Хорошо… Как же хорошо, что ты ласкаешь меня своим голосом. Да, да — успокой меня, пожалуйста…

И тут же сторонний голос, вкрадчиво подсказывал ему: «…И поцелуями меня согрей…» — и Альфонсо, которому действительно очень не хватало нежного поцелуя, зашептал, повторяя эти слова. Нет, нет — он даже и помышлял, что здесь может быть какое-то предательство чувства к Нэдии — так же он приник бы к роднику со светом, здесь не было ничего физического, ну а духовного… ведь он принимал ее как часть своего духа — он так истомился, что не замечал страшного противоречия.