Голос, когда она заговорила оказался грубым, хриплым — так могла говорить только ведьма:

— Альфонсо!.. Как ты на меня взглянул!.. Я отвратительна, да, да?!.. Скажи мне правду — я теперь такая же гадкая, как та ведьма в гробу?!.. Голос… Это не мой голос… Какой отвратительный… Что же теперь… Альфонсо, да скажи ты мне хоть что-нибудь!!!

— Да, то есть — нет. — он поспешил отвернуться, пробормотал. — Вот Гэллиос… мы должны ему помочь…

Потом замолчал, а над ними с радостным пеньем, не ведая об их горестях, стремительно пролетела какая-то птаха. Некоторое время Альфонсо лежал недвижим, затем — застонал, заскрежетав зубами медленно, с натугой стал подниматься. То черное впивалось в его плоть, с трудом рвалось, а он скрежетал от боли зубами, он чувствовал, как кровь стекает из ран, и, все-таки, продолжал это движенье.

— Проклятье!.. Опять задержка… Сколько теперь — восемь дней осталось? Да?! Сколько мы прошли?!.. Улитки мы нерасторопные! Да что я в эти дни делал?!.. Теперь то только бежать!.. Проклятые путы, рвитесь же, рвитесь!..

В это время, смог оторваться от его руки и Вэлломир: юноша громко вскрикнул, тяжело задышал — оказалось, что и его лицо изуродовано — хотя и не так сильно, как у Нэдии. Глаза его были залеплены чем-то, и, наконец, и с немалым трудом, удалось ему разлепить рот, и он закричал — закричал как безумец, а изо рта его вырывалась белесая ледяная струя — этот вопль исступленный продолжался несколько минут, а, когда прекратился, тогда Вэлломир зашелся рыданьями.

— Эй, брат… — участливо окликнул его Альфонсо, и, наверно, лучше бы он этого не делал.

Это состояние слабости, когда он чувствовал себя ребенком, когда он готов был выслушать чьего-нибудь доброго совета — это состояние сразу же было рассеяно; и он, преодолевая боль, стал твердить сам себе про свою избранность, про то что он не должен поддаваться слабостям, и, не смотря на обстановку, смог даже рассвирепеть на Альфонсо.

— А, так это, братец мой! Это ты, который… который ничего не стоит! Да-да, знал бы ты, что я испытал сегодня ночью! Я возносился к небу, я боролся с сами светилами — видишь — все вокруг выжжено? — так это все от меня, от меня! Я боролся с огненным демоном, и я одержал победу! Видишь ли ты мое величие?! Моей армии сейчас не видать, но она — я чувствую это, — где-то поблизости!..

С неимоверным трудом удалось ему встать на ноги, да он еще и спину смог распрямить, проговорил торжественным голосом:

— Так что победа, все-таки, за мною!

Теперь он уже и сам уверился, что все сложилось в его пользу, а как только он смог разлепить глаза, как только увидел лазурный свод небес, эти облака белоснежные, пение перелетный птиц когда услышал, когда вдохнул свежий ветер, весны предвестник — то уверился, что — это все в его честь, да иначе то и быть не могло.

Альфонсо же проговорил:

— Так это был ты? Так это ты на меня, с ледяною армией набросился? Я не узнал тебя, но уже потом, в пылу схватки, почувствовал что-то родное — только вот остановиться уже не мог… Так вот как нас судьба свела!

— А-а! — дико вскрикнул Вэлломир, который понял тоже самое. — Хорошо же, братец! Теперь понял мою мощь — ты жалкий и поверженный! Да как ты смел, на Меня посягнуть?! Моли же о пощаде, червь!

Альфонсо сидел опершись на локти, а Вэлломир толкнул его ногою, поставил ему ступню на грудь, и пророкотал громко, словно бы перед незримой толпой выступая:

— Таково Мое величие! Такая участь ждет каждого, кто посмеет на Меня подняться!.. Моли же — моли прощенья, о презренный, и тогда быть может…

Все это время Гвар крутился поблизости, подбегал то к одному то к другому, но вот остановился над Гэллиосом и тоскливо завыл — казалось, что — это человек горестно рыдает. Невозможно было оставаться безучастными к этим горестным звукам, и первой подползла Нэдия, дотронулась ладонью (все еще девичьей) до его лба, некоторое время оставалась так, недвижимая, затем — тихо молвила:

— Он мертв… Не кричите так, пожалуйста. Он, ведь… он ведь рядом, еще где-то в этом воздухе. Да-да — я чувствую это, он же целует нас на прощанье.

И тут все увидели, что солнечный свет стал гораздо более ярким, но он не жег глаза, он наполнял их чем-то теплым и сладостным — словно мед, пили их глаза этот свет — даже и Вэлломир позабыл о своем гневе, он задирал голову все выше — и он, и все остальные видели, что над многочисленными облачными горами, вздымается в этом раздолье весеннем иная гора — такая же легкая, как и облака, но незыблемая, тожественная в своем спокойном величии — видны были ее склоны, почти сливающиеся с воздухом, вершина же ее белоснежная взметалась на высоту недостижимую ни для птиц, ни для ветров — никогда им не доводилось видеть зрелища более грандиозного, и в тоже время — так близкого сердцу; гора казалась такой прекрасной, и так хотелось взлететь к ней, узнать ее тайны. И все думали: «Нет, не может быть в Среднеземье таких гор — она, ведь, вздымается над всем миром, она — единственная, зовущая к себе светлые, святые души… Да — это же великая гора из самого Валинора, а на вершине ее — трон Манвэ, который видит оттуда и нас, и все-все, в этом мире происходящее. Как же снизошло до нас такое виденье?..» — и тут каждому подумалось по своему, и все же, в одном было сходно — это как отблеск грядущего величия, к которому надо стремиться.

И первым заговорил Вэлломир:

— Да — я знал, что ты предо Мною откроешься… — он гордо задрал голову, и протянул к вершине руки. — …Ты приведешь Меня к истинному величию! Да — этот день, и все это принадлежит Мне!!!

Но тут, в воздухе, стало разливаться, и становилось все сильнее печальное пенье: какие-то светло-золотистые, почти прозрачные крылья, какие-то образы — столь легкие, столь воздушные, что и невозможно было их разглядеть — казалось бы — они должны были объяснить хоть что-то — но нет — не было ни слов, ни прекрасной музыки — они появились как слабый, случайный отблеск чего-то. На какое-то мгновенье, впрочем, послышалась им и музыка… тут же растаяла, как и это виденье, а гора небесная была сокрыта клубящимся облаком. Когда же это облако прошло, то открылась лишь чистая, словно бы отшлифованная лазурь…