Но конь и не думал останавливаться: напротив — он еще убыстрил движенье, и теперь уж почти не касался копытами снежного пласта — подобно темной глыбе, в воздухе летел. Тогда Альфонсо, еще крепче прижав Нэдию, выкрикнул: «А теперь то прощай! Вернуться я должен!» — вскрикнул от боли, хотел выпустить ее, чтобы она дальше скакала, но выпустить то не смог, и спрыгнул с седла вместе с нею, с огромной скоростью закружился по снегу, наконец, врезался в снежный нанос, возвышающийся метров на пять — было темно, и попеременно — то жарко, то холодно — он все обнимал Нэдию, и чувствовал, как снег тает на их лицах, стекает, смешанный со слезами; он, прижимаясь как можно крепче к ее теплу, все шептал:

— …А теперь то я тебя оставить должен!.. Да нет-нет, что ж я говорю — как же здесь тебя оставить можно?! Ты замерзнешь, умрешь, и я даже потом не найду это место, чтобы рядом с тобою умереть… Ну, а идти то, против ветра этого, разве же сможем мы?.. На сколько он нас отнес — на версту, на две? — да тут и десяти шагов пройти невыносимо будет. Так что же делать?..

Она ничего не ответила, но крепче прижалась к нему, и все целовала и целовала своими мертвыми, иссушенными губами. Альфонсо шептал:

— Да-да, мы останемся здесь вместе! Нас никакая сила не разорвет… И не замерзнем мы. Да мне жарко теперь, а не холодно! Так и переждем здесь, пока буря не закончится.

Прошло не более полуминуты, и тогда Альфонсо передернулся, и вскрикнул:

— Да что ж это я?! Да прости ж ты меня, любимая… Прости ты меня! Ведь, Тварь я последняя, а смею тебя обнимать! Ведь, я же поклялся, что в десять дней, чего бы мне это ни стоило — спасу тебя! Так как же я могу здесь хоть на мгновенье оставаться?!.. Что?!.. Буря?!.. Да какая буря может остановить волю Человека ежели он только стремиться! Да как же я могу хоть на мгновенье в покой погружаться?!..

Он попытался подняться, однако, оказалось, что снега на него намело столько, что и плеч разогнуть невозможно было. Все же, несмотря на эту тяжесть, медленно он стал подниматься: груз снежный давил ему на плечи, а он прижимал к груди Нэдию, и титаническим усилием воли, все-таки разрывал эту тяжесть — но прошло еще несколько минут в борьбе, прежде чем он вырвался в этот ревущий темно-серый мир, такой бесцветный, такой жуткий, что и не понять было — день ли теперь, или же ночь.

Снежный насып им пришлось преодолеть ползком, дальше же, они попытались идти, взявшись за руки, однако, оказалось, что снега намело уже столько, что ноги проваливались полостью, и вновь им пришлось ползти — только вот и ему и ей все время страшно становилось, что ненастье унесло близкого, и они постоянно оборачивали друг к другу голову; наконец, не удовлетворенные и этим, вновь схватились за руки; и так уж, среди непереносимого грохота, чувствуя, как на спинах их вырастают целые сугробы, ползли довольно долгое время. Боль душевная терзала Альфонсо, все это время — вот прокричал он:

— А братья то мои, а Гэллиос?! Про них то как я мог позабыть?!.. Ведь, и их же взял вот и оставил!.. Уж и не знаю, что теперь делать! Как жить то мне, со всеми грехами этими?!.. Быть может — это все тоже сон был?!.. Эта деревня, бойня — могло ли мне все это просто-напросто привидится?.. Да — просто кошмарный сон!.. Но, Нэдия — у нас всего десять дней, и уж это то точно не сон! Вперед же! Вперед!..

Ни Вэллас, ни Вэллиат, ни Вэлломир толком и не помнили ничего из того, что сталось с ними, с того мгновенья, как они из под земли вырвались. Вроде бы, увидели они красу небес звездных, только и стали ими любоваться, как нахлынул некий ужас — образы от которых разум мутился кружились вокруг них, затеняли красоту, орали, бросались на них, пронизывали их тела; и не было сил от них избавиться, не было сил вырваться хоть куда-то. Все перемешалось, и не было уже ничего кроме ужаса, и они уж и своих имен не помнили — метались из стороны в сторону, и все больше переплетались — вот уж и кости их затрещали…

Потом было долгое падение вниз, боль невыносимая, каждому из них запомнился треск собственных костей; затем — наступила тьма; но какая же жуткая тьма! В этой тьме они могли мыслить, и все их мрачные мысли тут же обращались в плоть, словно живые, но ужасающие виденья, представали перед ними. Таким образом мучались они до тех пор, пока не раздались знакомые голоса — и тогда наступило хоть какое-то облегченье. Постепенно возвращалось сознание, и, наконец, открыли они глаза, увидели над собою стены ущелья, низкое стремительное небо, которого, впрочем, почти не было видно за беспрерывно сыплющей снежной круговертью. Над ними склонялся Гэллиос, рядом помахивал хвостом Гвар, но взгляд у пса был мрачными, сам он напряженным, ну а старец едва не плакал, однако — быстро справился с этой слабостью, и проговорил:

— Что ж — раз Альфонсо нас оставил, а буря только усиливаться будет, надобно нам прибежище найти…

Братья смогли немного приподняться, и каждый увидел рядом с собою двух чудищ — покрытых спекшимися, с кровавыми прожилками углями — и только по глазам узнавали они близких своих. Больше всего досталось Вэлласу, он же был самым слабым, однако, только увидел преображенный постоялый двор, так и вскрикнул:

— Маргарита!.. Вы, ведь, нас вынесли… Там и девушка должна была быть!.. Вы ее должны были видеть, быть может — только тело?!.. Смотрите на меня, и говорите правду!..

Гэллиос и так смотрел ему прямо в глаза, и отвечал:

— Нет — мы не видели ее.

— Лжете! — тут же воскликнул Вэллас. Я же чувствую — видели, видели ее! Да я, когда уже из мрака поднимался видел — она меня за руки держала, тащила куда-то.

— Я говорю правду. — спокойно отвечал Гэллиос. — Мы видели Что-то внешне временами похожее на Маргариту, так же, возможно, несущее в себя частицу той Маргариты. Но — это уже не человек. Так что я сказал правду: мы не видели твоей Маргариты — ее уже нет в этом мире.