Альфонсо и сидевший на Гваре Гэллиос достигли постоялого двора во время близкое к полудню. Вот только день, рождавшийся таким ясным вырос мрачным, угрюмым, темно-серым. Неведомо откуда нагнало эти темно-серые, низкие тучи; они стремительно проносились над стенами ущелья, и отдавали даже каким-то коричневым оттенком; при таком освещении, ежели приходилось смотреть под ноги, то, казалось, что в глазах темнеет, и что уже наступили сумерки. Время от времени начинал сыпать снег — не то, чтобы очень сильный, но какой-то жуткий, отчаянный — почему-то казалось, что в каждой из снежинок страдающая душа.

— Этот день, как я. — проговорил Альфонсо.

— Что, что? — переспросил старец, который погрузился в свои размышления.

— Да у меня такая же судьба, как у этого дня! — горестно воскликнул Альфонсо. — День был рожден ясным, вот то детство и юность мои, я так многое обещал, я так сиял жизнью!.. Но, вот согрешил, и стал таким же мрачным, отчаянным, стонущим — вот, кажется, в каждой из этих снежинок моя душа — все падаю и падаю, и все никак не могу упасть…

— Нет толка в этих мрачных мыслях. — проговорил Гэллиос, и хотел, видно, сказать что-то светлое, жизнеутверждающее — однако, ничего у него не вышло — такая уж была мрачная обстановка.

Но вот открылся пред ними постоялый двор, который казался каким-то напуганным зверьком, вжавшимся во впадину в каменной груди. Когда они увидели его, то оглушительно взвыл над их головами ветер, и выл он с таким страданием, что, казалось, будто — это живая плоть, которая, пролетая над каменными выступами постоянно об них разрывается, и все стонет, и стонет… Снегопад все усиливался — это были крупные и стремительные темные куски промерзшей водной плоти — в нескольких метрах ничего не стало видно, и тогда Гэллиос предложил переждать на постоялом дворе.

— Вот вы и ждите! Грейте там свои старческие кости, а я должен идти! — взорвался Альфонсо. — Я должен Нэдию видеть, понимаете?!.. — и тут же, подбежав к нему, с мольбою зачастил. — Вы уж поймите, поймите меня — не обижайтесь на меня! Я то без нее не могу, и вот сердцем чувствую — в беде она сейчас — вот так бы и сорвался сейчас же, так бы и бросился из всех сил!

— А мы, все-таки, должны зайти на постоялый двор. Там нас что-то ждет… Ох не доброе, а зайти, все-таки, надо. Я ж тоже сердцем чувствую, и вот боль оно сжимается, словно бы кричит мне: мало ли ужасов в последние дни нагляделся?!.. А, все ж — зайти надо — что-то очень важное нас там дожидается.

Альфонсо стал стучать в ворота, однако — никакого ответа не было. Тогда он надавил на створки, и они с трудом раздались в стороны, обнажая двор. Как же здесь все было жутко — казалось, что — это не постоялый двор, а обитель смерти. В этом темно-сером освещении, с цветами исключительно темными или костно-белесыми, видны были вывороченные, беспорядочно разбросанные бревна; какие-то бесформенные ошметки… Сам постоялый двор поражал какой-то несоразмерностью — с прошедшей то ночи все углы его, все линии, как-то искривились — такую постройку не мог создать человек, она казалась чудищем, затаившимся здесь, у основания этих гор — чудищем порожденным не иначе как безумием Моргота, а то и вовсе — пришедшим из мрака изначального… Но, что именно изменилось со вчерашнего дня, когда впервые они увидели они эту постройку, и, когда показалась она им такой приветливой, уютной — нет, этого невозможно было понять, не было каких-то видимых изменений, просто — от каждого угла, от каждого окна веяло жутью, и хотелось развернуться и, что есть сил броситься подальше от этого места…

Да — вот хоть одна заметная деталь: дверь, а также все окружение двери было снесено, края пролома были неровными, торчали острыми деревянными штырями. Кое-где видны были темные следы пламени.

— Эй, есть ли здесь кто-нибудь?! — громко выкрикнул Альфонсо, подождал несколько мгновений и, не получив никакого ответа, кроме надрывных воплей ветра, вдруг сам страстно завопил. — Нэдия!!! Где же ты?!!

И опять никакого ответа. Они сделали к пролому несколько шагов, и тогда Гвар заскулил, поджал хвост.

— Так и с самого начало видно было — здесь нежить. — пробормотал Альфонсо. — …Да-да — не стал бы Гвар скулить, если бы здесь был живой противник.

— И, все-таки, мы должны туда войти. — негромко произнес Гэллиос.

Вот они вступили на крыльцо, и там Альфонсо еще раз окликнул — и тогда весь дом взвыл, отозвался ужасающим, болезненным стоном, заскрипел, задрожал — и что-то задвигалось в непроницаемых тенях за проломом, и что-то перекатилось там — резко, отрывисто.

Гэллиос слез с Гвара, и спокойно молвил:

— Ты можешь подождать здесь.

Однако, пес не оставил своего хозяина, и переступил через раздробленный порог вслед за ним. Хотя на улице было довольно темно — глаза не могли привыкнуть к сумраку залы, и тогда посох Гэллиоса стал разгораться — в беловатом, не ярком, но ровном сиянии видны стали перевернутые столы, раздробленные стулья… но была еще жуть: конечно же, дело было не в погроме — ужас был в чем-то неуловимом для сознания, и, в то же время, он был в каждой черточке. Случайно Альфонсо взглянул на лестницу, которая вела на верхний этаж, и уже не мог оторваться. Сам коридор к которому она подводила обрывался совершенно непроницаемой чернотой, ну, а лестница искривлялась, где-то в середине ее, ступени скашивались в сторону, и взгляд устремляясь за ними, уходил куда-то далеко-далеко — и все это немыслимо было в здании столь небольшом. На каждой ступени виделось некое движенье, а еще — подобие шепота, завораживающего, через даль прорывающуюся — Альфонсо понимал, что ежели он ступит на первую ступень, то уже не сможет вернуться, однако — чем дольше он смотрел, тем больше разум его охватывала некая дрема, и, словно со стороны, видел он, что делает шаги… ступени… ступени… ничего не было, кроме этого бесконечного множества ступеней — они скрипели, они двигались…