Шрифт:
— Неужто не видите, что это злая сила гонит вас прочь, в бурю. — проговорил Гэллиос, и в голосе его было волнение. — Вы только вспомните, о чем я вас сегодня поутру просил. В чем вы мне слово дали.
— Не слушайте его! На небо взгляните!..
И что-то такое было в голосе Альфонсо, что заставило трех близнецов задрать головы, и смотрели они на это лазурное око, со зрачком-солнцем, на сверкающий золотистыми крапинками снег, который застал на склонах, так в вышине — и как же кипела их молодецкая кровь! Это была жгучая жажда, это было стремление к бурной деятельности, и каждый захотел поскорее оседлать коня, и мчаться, предводительствуя некой и великой силой!
Не отрывая взора от неба, произнес Вэлломир:
— Да Я чувствую, что мои таланты раскроются там в большей мере, нежели здесь. Пожалуй я почту эту армию Своим присутствием. Таково мое решение.
— Нет, нет… Видел ли ты, чтобы я так вот волновался когда-нибудь? — спрашивал у него Гэллиос — и голос у него действительно был молящий, в глазах слезы блистали.
— А мне никто не указ. Сердца только Своего слушаюсь, и оно ведет Меня к Славе. — произнес Вэлломир торжественным голосом, и, при этом, даже и не взглянул на Гэллиоса.
— Вот-вот — разумное слово! — вскрикнул восторженно Альфонсо. — Я же уже чувствую себя так, будто я юноша… Прочь, прочь мученье прожитых лет!
И вот он слепил снежный комок, и запустил его с такой силой, что он, ударившись о каменные стены, разлетелся, образовав в воздухе золотящееся облачко.
— …Ну, а вы что еще ждете? Над чем размышляете?! Нет — я не могу поверить, что, после такого вы еще сможете бродить изо дня в день среди тех же постылых стен. Вот послушайте:
— Нам в юности даны святые чувства, Когда в груди все бьется и дрожит, И сердце вдруг охватят вихря буйства, Строка за строчкою в стихах бежит. Весь мир, огромный и прекрасный, И в зимний день весной горит; Не дай то небо, что бы жар тот был напрасный: Ведь этот жар и новый мир и космос сотворит. Неужто ты, мой друг любимый, В тени, без солнца загниешь, И пламень сердца негасимый, До смерти, в пустоту вберешь?!Выкрикивая эти стихи, он все вспоминал то виденье, которое пришло к нему, когда он стоял, уткнувшись лицом в камни, и говорил с таким жаром, так искренно! И вот схватил одной рукой Вэллиата, другой — Вэллоса — заглядывал каждому в глаза — спрашивал, что чувствуют они.
Первым ответил Вэллиат:
— Да, думаю, там доведется увидеть многое. Продолжу свое обучение за этими стенами.
— Ну а я. — тут же усмехнулся Вэллас. — Как же я могу остаться здесь, без моих братцев, которые так близки мне и друг другу! Которые так друг друга обожают…
Гэллиос все это внимательно слушавший горестно вздохнул, вновь стал умолять остаться, но его речь прерывал Альфонсо, и говорил он то, что и в сердцах братьев звучало: «Вырваться — вырваться из этих стен, чего бы это ни стоило!..» И тут Гэллиос понял, что он проиграл, и, какие бы доводы не приводил — то, чего он так опасался, теперь и свершиться. Тут подошли и гонцы, проговорили:
— Извините, но мы не можем здесь дольше оставаться…
— Да, да. — горестно проговорил старец, и тут же продолжал. — Вернемся в крепость: да-да, теперь я бедный старик буду жить у вас, дожидаться, когда придет Кэрдан… Эх! — вздохнул он, и тут же две слезы жгучие, по его щекам покатились. — Вот вам строфы — в них предзнаменованье. Вспомните виденья свои ночные — пусть мрачностью своей они вас отрезвят. Вспоминайте и слушайте эти строки:
— Прощай, прощай, мой сын родимый, Прощай навек и навсегда. Быть может, лишь один Единый, Соединит нас, сын, когда… Когда, когда… ах — я не знаю; Ведь, после смерти, суждено Не вам увидеть благость раю, Но, лишь мучение одно. И вижу, вижу, как клубится, Как темным вихрем мечет, жжет, И в муке суждено влюбиться, И лишь любовь та не умрет. Ей суждено страдать, скитаться, Во мраке лучик находить, Так долго… ах, — века метаться, Кричать, кричать: «Я буду жить!» Прощай, прощай, мой сын родимый, Сегодня ты во тьму уйдешь, Но все предвидел уж Единый: В конце, ты в хор людей войдешь.Гэллиос смотрел на них с мукой — он весь сильно побледнел, а затем — зашептал, едва слышно:
— Ведь — это ради вас я покинул когда-то родину, так что же… ах, проклятая болезнь, если бы не она, так долго тянувшаяся, я бы не упустил вас. Но и сейчас не опущу — нет, нет — не позволю ему — пусть то начертание рока, а, все равно не позволю: нет-нет… Я пойду с вами.
— А, Вы с нами пойдете! — воскликнул Альфонсо. — Ну, вот и хорошо; вот и прекрасно!.. Быть может, и вы воскреснете! Но, когда же мы уходим?! Скорее же!..
— Вы должно присягнуть на верность Гил-Гэладу. — проговорил было один из стоявших поблизости эльфов, однако, Альфонсо отмахнулся нетерпеливо:
— Что значит присягнуть на верность? Я уже итак ему верен, так зачем же эти слова?!.. Ну, ежели надо — я, все-таки, присягну… Только давайте поскорее уйдем отсюда!
И вот все они начали спуск по узкой тропке, и через некоторое время вышли, навстречу встревоженному отряду, который был оставлен для охраны второй двери. Дело в том, что дверь была выбита огненным вихрем, который смертоносным жалом вытянулся метров на двадцать, а затем — сменился обильными клубами дыма.