— Мерзавцы! — хрипела девушка. — Вы понимаете, что творите?! Да из-за вас!..

Но тут, из коридора раздались иные крики, и все узнали вздернутый, нервный голос Маэглина:

— Остановитесь! Что бы вы там не делали — остановитесь и выслушайте меня!

И вот он уже ворвался в залу — его тоже пытались сдержать воины, однако, он с такой силой рвался, что они, в конце концов, приноровились к его быстрому шагу, а один даже умудрился выскочить впереди иных, выкрикнул:

— Он настаивает, что по очень важному делу! Говорит, что каждое мгновенье дорого!..

— Да, уж — дорого! — выкрикнул Маэглин, и, вырвавшись от охранников, подбежал к Аргонии, остановился, в нескольких шагах от нее, склонил голову, проговорил. — Я должен заявить — все, что рассказала она вам: на самом деле правда. Сегодня ночью…

Тут он с жаром, с пылом поведал все то, что приключилось ночью — говорил он так убедительно, с такой верой в свою правоту, что, действительно, ни у кого и сомнения не осталось, что все слышанное правда, сколь и невероятными, колдовскими казались те события. В наше то дни не так много волшебства в мире осталось, а тогда то волшебство можно было встретить так же часто, как и орков и троллей, да и драконы появлялись в небесах, а по нынешним временам одно это уже за волшебство может сойти. И ежели теперь с каждым годом все сложнее поверить нам а такие волшебные вещи, то тогда им не только верили, но и видели чуть ли не каждодневно. Потому и не удивительно, что с пылом поведанной истории поверил, а Маэглин закончил ее такими словами:

— …А потому остался у НЕЕ медальон, который вы вчера, несмотря на то, что обыскивали ее, найти не могли, так как попросту не было его вчера…

По просьбе советника Аргония достала медальон, однако, никому не позволила до него дотронуться, и вскоре убрала.

Тут и советник призадумался — по его зову вышло еще несколько ученых мужей, и не обращая внимания ни на Аргонию, ни на Маэглина, ни на государя Браслава, прямо у трона последнего начали совет — говорили они вполголоса, и все такими учеными, заковыристыми фразами, в которых заблудиться было так же легко, как в дремучем лесу, переполненном скопленьями ветвей.

Маэглин несколько раз попытался вмешаться, однако на него шикнули, пригрозили, что отправят обратно в темницу, и тогда он замолчал, уже не слушая ученую беседу, но все внимание свое отдавая Аргонии. Девушка бросила на него внимательный взгляд, и тогда он смутился, потупился, ну а она уже потеряла к нему всякий интерес, уверившись, что это безумец от которого, однако, можно извлечь некоторую пользу.

Между тем, ученые мужи выражали свои мудреные мысли, еще более мудреными слово построениями вот уже около получаса, а кроме их, в зале, казалось, никого не было — воины стояли, как статуи; Браслав толи заснул, толи умер на своем троне, языки пламени производили какие-то завораживающие плавные движенья, и только с улицы слышался приглушенный стенами, но, все равно могучий, вой ледяного ветра.

Маэглину показалось, будто плывет он на корабле, а корабль этот, попав в бурю, потерял управление, и мачты его переломаны, и несет его стремительно на рифы, и ничто уж спасти его не могут, однако ж — «мудрецы» совещаются, решают какую-то ничтожную корабельную свару, хотя ни их, ни корабля через несколько мгновений не станет, и никто не вспомнит не только про эту свару, которой отдают они сейчас все свои силы, но и про них, и вообще, про весь этот корабль…

Впрочем, мрачное это чувство продолжалось совсем недолго — на смену ему пришло иное. Из коридора раздались легкие, торопливые шаги, затем кто-то остановился за спиною Маэглина, он почувствовал сбивчивое дыханье, и, конечно же не мог не обернуться.

Рядом с ним стояла некая пожилая женщина, а за нею — несколько юношей и девушек, причем одна из девушек держала на руках младенца. Только, когда женщина молвила: «Мы же ждали тебя все эти годы!..»; только, когда заплакала она, вспомнил Маэглин, что она называлась его женою, а там, позади, стоят его дети. Первым его порывом было оттолкнуть ее, однако, он, все-таки, удержался, и проговорил быстрым голосом:

— Нет, нет… Я даже и не вспомнил про тебя пока в темнице сидел. Да тебя просто не должно быть! Ты лишняя в этой истории…

— Но мы же ждали тебя! — прервала она страстным голосом. — Что на тебя нашло? Как смеешь ты называть нас лишними? Кто дает тебе право почитать кого-то лишним, а кого-то нет! Пятнадцать лет я ждала тебя. Ни разу я даже не взглянула на иного, хотя было много поклонников. Нет — всех их я отвергала, потому что любила тебя. Любила такого, какой ты был, со всеми недостатками, но, в то же время и близкого моего сердца. Маэглин, мне с одним тобою было хорошо, и тебе, ведь, тоже. Дети тебя любили, и они мне всегда говорили, что не хотят иного отца. Знал бы ты, какая радость в наших сердцах зажглась, когда узнали мы о твоем возвращении! Сбылись наши чувствия сокровенные! Ведь доводилось нам слышать, что погиб ты — ведь, не выходят же из Горова живые. Нас даже убеждали в этом, чтоб не тешили мы себя пустыми надеждами. Но сердца чувствовали, что жив милый, родной человек, и вот теперь он стоит, и не хочет признать нас, после этих странствий, которые иссушили тело его, от которых боль в каждом слове его — он не хочет поселиться там, где любят его; хочет он бежать куда-то…

По щекам женщины катились слезы, но она все не отрываясь смотрела на Маэглина, и во взоре ее и боль и упрек были, а больше всего — любви всепрощающей. И тогда нагнулся к ней Маэглин, и молвил негромко, боясь, что Аргония услышит, хотя ей никакого дела не было до их разговора, а пыталась она понять, к чему идет разговор придворных мудрецов. Вот что говорил Маэглин:

— Это та самая девочка с золотистыми волосами, о который я говорил тебе…

— Девочка? — пристально взглянула на него эта жена его. — Ты, помнится, говорил, что поклялся когда-то защищать ее, быть отцом, а затем — все не мог простить себе, что не углядел. Но это же безумие — это же воительница, она и тебя, и многих воинов одолеет. Чего же ты хочешь — жить рядом с нею, как за дочкой следить? Мне кажется — тешишь ты себя. Она красива — да; а я уже пожилая… Ну, хоть имей смелость признать, что ты любишь ее, как женщину — хоть себе то это признай; а, как признаешь, так и поймешь, что тебя она никогда не полюбит — никогда. Только я и дети твои признаем тебя таким, какой ты есть, и уже простили тебя!..