— Убирайся дух ненасытный!

— Люблю!!! — с волчью страстью проревел дух, и бросился на сужающееся кольцо.

Ледяные духи, и, даже тень за ними отшатнулись — такая яростная сила была в ее вопле; но она не причинив никакого вреда, пролетела через них, и вот тогда, с яростным завываньем, все эти духи, устремились на Хозяина. «НЕЕ-ЕЕЕ-ТТТ!!!!» — страшный вопль разрезал воздух, тяжелым гулом отозвался под высокими сводами, но то что произошло, уже было не исправить. А все то заняло несколько мгновений: Хозяин вытянул свои длани, и сам приподнялся от пола, завис таки образом над Вероникой. Кольцо сжалось, точно сотня лезвий вкрутилась в его тьму; но тьма уже не была тьмою — одеяния разодрались; а из них хлынула было черная туча, но вот налилась сотнями золотитых прожилок, и разгорались эти прожилки все сильнее, и сильнее, и вдруг разорвались ярчайшим светом, который могучими потоками хлынул во все стороны — из этого света, с воплями бросились было ледяные духи, но они уже не могли уйти: световые волны настигали их, поглощали в себя; и, все-таки, пламенное это облако, несколько мгновений разрасталось не так уж и быстро, и, несколько сияющих отводов протянулись от него к Вероники, нежно коснулись ее волос, но вдруг зарокотали, и неуловимыми вспышками метнулись во все стороны. Они поглотили в себя и духов, и ту тень, что нависала над ним; этот слепяще яркий свет заполнил всю эту залу; а, когда немного приутих, и стал подобен солнечному весеннему свету — оказалось, что зала тянется на многие версты, и если бы вспомнить, как бежали они, то ясным становилось, что зала эта находится как-раз над царством «огарков». Черные ее стены, никогда не знавшие света, задрожали от этого солнечного злата; посыпались многие и многие глыбы — некоторые из них, бывшие по многу десятков метров, пробивали и так уже растрескавшийся пол, и из трещин таких жадно врывались клубы бордового дыма, толстыми змеяшимися колоннами вытягивались к куполу, и становилось их все больше и больше.

А солнечный свет медленно, плавно умирал — это умирание подобно было закату — пусть и быстрее, чем закат, но такое же величественное и спокойное. И, совсем незаметно ничего от этого света не осталось, не осталось ничего ни от Хозяина, ни от ледяных духов; и только высоко-высоко под куполом пронесся отчаянный, тоскливый крик: «Люблю!!!» — и умер, не породив никакого ответа, в отдалении.

Между тем, зала все больше грохота и сотрясалась, все больше трещин покрывало ее; в исходящим из трещин кровавом свете видно было на несколько десятков метров вокруг, треск и грохот стояли не выносимыми; и вот одна из глыбищ упала рядом с Вероникой и Рэнисом — пол затрещал, и переломился словно лед, на весенней реке. Вокруг пролома разбежались трещины, и стоило упасть еще одной такой глыбе, как значительная часть пола, вместе с ними, рухнула в бездну. И, тогда Вероника приподняла голову, огляделась, и, тут же вновь склонившись над Рэнисом зашептала:

— Ну, сейчас все это рухнет в бездну. Что ж — ежели так суждено. Но, давай, все-таки, поднимемся, пойдем. Любимый, сможешь ли ты?.. — и она подарила ему еще один поцелуй.

Рэнис приоткрыл глаза, и, едва-едва увидевши ее, прошептал:

— Да — будем бороться.

Вероника, хоть и хрупкая с виду, внутри была крепче гранитного изваянья. Она могла бороться до последнего вздоха, она могла переносить любою боль — она на все была готова ради него. И тяжело ей было — нестерпимо тяжело; ведь, Рэнис совсем не мог двигаться; ведь, всю тяжесть его тело, приходилось тащить ей девушке, и это, когда пол дрожал, когда кругом взметались кровавые душные пары, и, приходилось смотреть себе под ноги, чтобы не провалиться в очередную трещину; и при этом она еще шептала ему нежные, звала его, все время пребывающего между мирами, придающая ему сил своими поцелуями.

А над их головами затрещала, и сорвалась очередная каменная глыба.

— И зачем мне жить?! Нет — Вы только скажите, зачем же мне жить теперь! — рыдал Робин, продолжая крутить педали, ведя стрекозу метрах в тридцати над рельсами. — Она, Она, единственная — не меня, но кого-то другого любит!

Фалко, к которому были обращены эти слова, тяжело дышал, а, когда заговорил, то голос его был слабым, так-как, в недавней схватке с «огарками», он потерял нетолько почти все силы, но и получил несколько значительных раны, которые кровоточили:

— Это, верно был твой брат, Рэнис — он пожертвовал для нее кровью…

— Рэнис! — даже не замечая ран приемного отца, горестно и пронзительно воскликнул Робин. — Да с какой бы радостью я жизнь за нее отдал! Да как же он смел! Да он не брат мне после этого!

— Одумайся, что ты говоришь. — едва слышно молвил Фалко. — Если бы он не пожертвовал ей своей кровью — она была бы уже мертва. Ты благодарить должен своего брата.

— О, да!.. Только — быть может, лучше бы я ее вовсе не видел; и не знал бы ее вовсе! Она… знали бы вы какая она прекрасная. Вы понимаете, понимаете — столько лет в этом мраке прожил; и вот среди этих морд орочьи, среди брани, да камня — вдруг она появилась! Ну, понимате — у меня сейчас сердце из груди вырвется!.. Люблю я ее! Люблю больше чем что-либо иное! Больше чем братий моих, больше чем вас; но, как же так выходит — что на это чувство мое ответа нет!

— Все уразумеется, Робин, все будет хорошо…

— Нет, нет — ничего не будет хорошо! Вы видеть должны были — ведь, она же спутала меня с ним; ну, то есть и любой иной мог бы кровь то пожертвовать, а она бы и спутала меня с ним! Ну, как же так то — ведь, я бы ее ни с кем ни спутал!.. Но она так прекрасна! Я ее теперь больше, чем когда бы то ни было люблю!.. Вероника, Вероника!

— Робин, я прошу тебя — ты, так много испытал — тебе еще многое предстоит, а ты себя этими речами изводишь. Сколько ты жара в слова эти вкладываешь, а они вон попустую в этом воздухе растворяются. Вот, когда выберемся мы отсюда, ты для нее эти слова прибереги. А сейчас…

— Нет, нет — не могу я сдерживать. Знаете почему — потому что, раз она любит моего брата; так и не о чем мне больше говорить; и ничего то большн для меня никакого значения не имеет. Вот клянусь вам, что, если бы вас поблизости не было, так направил бы стрекозу в это огненное око — ну, и сгорел бы; ну и пусть; ну, а так то вырвусь, а ОНА то другого любить будет…

— Говорю тебе Робин — успокойся.

— Нет! Нет! Нет! — с болью вскричал юноша, и тут голос его прорезался страстью жгучей. — Люблю! Люблю! Люблю!..

В это мгновенье, из под купола грянул оглушительный треск, и, вместе с тем, из щелей и разрывов, пробивая клубящееся там кровяное марево, вырвались лучи яркого солнечного света; они водападами протянулись до унылых каменных равнин, ласковыми поцелуями прошлись по каменным пикам, кое-где коснулись и толп огарков, и те, с испуганными воплями падали вниз.

Робин даже вскрикнул; он тут же вскочил со своего сиденья, весь вытянулся к этому свету, и руки к нему протянул, и дрожащим голосом спрашивал: