— Алчные не могут и не хотят ничего слышать, — сказал Феррус. — И ты не сможешь их заставить. Алчность человечества рано или поздно его уничтожит, Вулкан. Помогая им, ты лишь отсрочиваешь неизбежное.

Я бросил слушать болтовню своего мертвого брата, перестал обращать на нее внимание. Вместо этого я закричал. Я проклинал Керза, пока мой голос не пропал.

А потом я сидел, словно король на жутком пире, пока его гости медленно гибли от голода.

Как бы ни было слабо мое тело, оно не умирало. Керз знал, что я проживу дольше смертных, и когда последний из них испустил дух, я остался один.

Свечи превратились в огарки, слой пыли потушил огонь в них и в люстрах надо мной, погружая зал в темноту, и в этот момент я заплакал.

— Керз… — всхлипнул я.

— Керз! — на этот раз громче благодаря гневу, придавшему мне столь необходимые силы.

— Керз! — провопил я теням. — Керз, проклятый ты трус. Выходи! Добей меня, если сможешь. Даже теперь я не сдамся.

Тихий вздох заставил меня вздрогнуть; он прозвучал так близко, что я не сомневался: он раздался с соседнего стула.

— Я здесь, брат, — произнес сидящий рядом Керз. — Я всегда был здесь. Смотрел. Ждал.

— Чего ждал? — просипел я, с трудом говоря после крика.

— Что будет дальше.

— Разрежь мои путы и узнаешь, брат…

Керз рассмеялся:

— Все бушуешь, а, Вулкан? Монстр внутри еще до конца не присмирел?

— Убей меня или сразись со мной, только покончи с этим, — рыкнул я.

Керз покачал головой.

— Я никогда не хотел, чтобы ты меня молил. Я и сейчас не хочу, чтобы ты меня молил. Я не стал бы так тебя унижать. Ты выше и лучше этого, Вулкан. Во всяком случае, ты лучше меня. Или ты так считаешь.

— Я не молю, я предоставляю тебе выбор. Так или иначе, тебе придется меня убить. Как собаку — или как своего равного.

— Равного? — взорвался вдруг Керз. — То есть мы с тобой теперь товарищи? Владыки вселенной, скованные узами общей цели и крови?

— Мы воины и по-прежнему братья, несмотря на то, как низко ты пал.

— Я никуда не падал. Мое гнездо все так же высоко. А вот ты… Ты рухнул с небес. Что, в тенях не получается сохранить благородство? Скажи, Вулкан, теперь, когда ты барахтаешься в грязи, как и я, что ты видишь в черном зеркале перед собой? Действительно ли все мы — сыны своего отца, или некоторые все же получше остальных? Как ты думаешь, когда он создавал нас, рассчитывал ли он, что у каждого из двадцати будет предназначение более важное, чем оттенять сверкание его любимчиков?

— Зависть? Дело все еще в ней? Поэтому я здесь?

— Нет, Вулкан. Ты здесь для моего развлечения. Я не могу завидовать тому, кто не сильнее и не слабее меня.

— Развяжи меня, выйди против меня без всех этих игр, и мы посмотрим, кто кого слабее.

— Я убью тебя на месте, брат. Ты на себя давно смотрел? Теперь ты выглядишь не так уж и грозно.

— Тогда к чему все это безумие, все эти смерти? Если хочешь меня убить, убей. Покончи с этим. Почему ты просто не…

Со скоростью тени Керз вырвал вилку из запястья одного из мертвых людей и вонзил ее глубоко мне в грудь.

Я чувствовал, как та пронзает кость, как грязный металл направляется к сердцу. Склонившись надо мной, Керз погружал тупой прибор мимо ребер, разрывая плоть груди и шеи, и моя артериально-черная кровь брызжела на его пластрон.

— Я пытался, — злобно прорычал он, вгоняя вилку до самого подбородка, и на периферию зрения начала вползать темнота. — Я отрезал тебе голову, пронзал сердце, проламывал череп, протыкал все основные органы. Я даже сжигал тебя и расчленял. Ты возвращался, брат. Ты возвращался. Каждый. Раз. Ты не можешь умереть.

Объятый ужасом, потрясенный признанием брата, я умер.

Керз сделал то, о чем я просил, о чем я молил, и убил меня.

Вес копья почти не ощущался, а его поверхность холодила руку, однако Элиас прекрасно понимал, как значим приближающийся момент и какую важную роль сыграет здесь это оружие.

Он решил снять броню и вернулся к кафедре, к своему жертвенному алтарю, облаченный в простую священническую одежду.

Вокруг ямы в готовности стояли восемь новых молельщиков, включая того, который ждал на коленях перед Элиасом, у каменной кафедры. Позади них темнели силуэты семи самых преданных учеников темного апостола. Эти мужчины и женщины не были раносскими жертвенными агнцами — они были последователями культа, истинными верующими. Ни один из них не дрожал и не плакал, они просто молились, и при звуках их молитв сердце Элиаса наполняла радость.

— Покажите свою ревностность! — прокричал он восьмерым, и культисты в ответ скинули одежду, обнажая изрезанную плоть.