Шрифт:
– Что? Б-б-бинт? К-какой бинт?
Он взглядом указал куда-то вниз. И только тут потрясенная Вера Захаровна увидела, что вся его одежда – белая рубашка, черные брюки – сплошь покрыта бурыми пятнами крови. Он дотронулся до своего левого плеча. Потом расстегнул рубашку, снял ее. На левом предплечье зиял ножевой порез.
Вера Захаровна, совсем, совсем потерявшись от страха и от какого-то не совсем пока еще понятного ей смятения, не могла отвести взгляд от его обнаженного торса – великолепного, мускулистого, накачанного. От этих плеч, от этой широкой груди. Ей казалось, что он весь какой-то другой, словно из другого мира, из мира нездешнего, нереального, подсмотренного лишь по телевизору в рекламных роликах духов Дольче и Габбана или же в голливудском кино. Тот мальчик, подросток, ученик, Фредди Крюгер из снов, убийца, Антиной-потрошитель…
Честное слово, честное комсомольское, нельзя угадать, кто явится на твой зов. Может, тот, кого уже вызывали, а может, и кто-то другой…
– Сейчас, я принесу… сейчас… Конечно, это надо перевязать.
Она метнулась в ванную, где была аптечка. Герман Либлинг остался в комнате. Рядом в прихожей на калошнице валялась ее сумка, там был мобильный. Она могла схватить его, запереться в ванной и вызвать милицию. Она могла бы выскочить на лестничную клетку, постучать, разбудить соседей. Она все это могла сто раз. Но, как и там, в «Чайке», она не узнавала себя – достала из аптечки бинт, вату и йод. И вернулась к нему.
Он вверился ее заботам. И, пока она хлопотала, промывая порез, стирая мокрым полотенцем кровь, смазывая рану йодом, накладывая повязку, сидел неподвижно. Она не удержалась, дотронулась до его груди. Те шрамы… ну те, старые порезы… те буквы… Шрамы остались, только вот по ним, зарубцевавшимся, зажившим, нельзя было уже ничего прочитать.
Как звали ту бедную девушку, убитую в парке? Ирина, Инга?
– А я помню вас, – сказал он ей. – И всегда помнил. И там, в ресторане, сразу узнал.
– И я. Я тоже.
Вера Захаровна чувствовала – вот странность, что страх, парализовавший ее, куда-то уходит, но смятение все возрастает, захлестывает ее, как волна.
Как звали ту девушку? Ирма? А не все ли теперь равно?
– Очень больно, да? – Она склонилась над ним.
Он покачал головой – нет. Потом обнял ее. Вера Захаровна услышала стук своего сердца. Его губы отыскали ее губы. Поцелуй. Бешеный стук крови в висках.
– Что вы делаете… отпустите… я закричу… – Вера Захаровна не понимала, что с ней творится, она хотела лишь одного, чтобы он не отпускал ее от себя. – Не надо… зачем… Пусти меня!
Он поднял ее на руки.
Как звали ту убитую девушку? А ту учительницу? А собаку, облитую бензином, сожженную заживо? Как звали ту чертову собаку? И что лгут обо всем об этом городские легенды?
На диване, на сбитых, скомканных простынях, в его сильных руках, в его объятьях – под ним, над ним, сзади, спереди, задыхаясь от поцелуев, тая от страсти, сгорая от желания, любя неистово, словно разом одним-единственным за все прожитые в одиночестве годы, Вера Захаровна уже не помнила ничего – ни имен, ни событий пятнадцатилетней давности, ни молвы, ни страхов, ни мифов. Она не помнила даже себя, она словно растворилась – в наслаждении, в стыде, в бешеной плотской паранойе. Она желала лишь одного, чтобы это длилось и длилось, чтобы он не отпускал ее от себя. И он не отпускал. Никогда прежде в своей жизни Вера Захаровна не испытывала ничего подобного. Она и представить себе не могла, что такое возможно. Этот ужас… это безумие… это счастье…
Ужас…
Счастье…
Глава 15
По следу
– Звони дежурному, я ее осмотрю. – Сержант Байкова склонилась над телом.
В том, что тело стало трупом, не было уже никакого сомнения. Вызов «Скорой» опоздал.
Байкова осторожно, чтобы не нарушать общей картины происшествия, начала осмотр.
– Две раны в область сердца и… вот сюда в шею слева. Ножом били. И с такими ранами она еще жила, шла…
Байкова посветила фонарем на асфальт.
Мещерский увидел цепочку кровавых пятен. Сержант Лузов остался возле трупа. Байкова, светя себе под ноги, медленно пошла по следам. Мещерский двинулся за ней. Он все еще никак не мог прийти в себя. Не мог осознать этой так внезапно обрушившейся на их головы перемены. Всего каких-то четверть часа они шли парком, потом улицей, попали на площадь. Увидели пьяную, а она оказалась ходячим мертвецом. Он с содроганием вспомнил искаженное гримасой боли и ужаса лицо продавщицы Куприяновой. Неужели эта та самая женщина?.. Та блондинка-толстуха?..
Вспомнилось – вот Куприянова кладет перед ним на прилавок сигареты, пробивает чек в кассе, расспрашивает его. А вот она в салоне красоты – возбужденно-истерически кричит: «Он вернулся! Я его сразу узнала!»
Кровавые следы вели через площадь к магазину. Внутри горел свет. На стеклянной двери Мещерский увидел багровые разводы. Словно кто-то хватался за дверь, пытаясь удержаться на ногах, сохранить равновесие.
– Эй ты, не отставай, увязался, так держись ближе, – голос Байковой, хоть и приказной, однако был с трещинкой. – И смотри ничего тут не трогай.