— Не бзди, Миша Липецкий! Правильно же назвал? Миша? — Сержант хлопнул себе по колену. — Вот разгребём этот чеченский муравейник, почту восстановим, отпишешь своей. Только не пиши, что геройски воюешь в Чечне, а то родит ещё раньше срока.

Последние слова Мишина вызвали смех у бойцов. Эйфория весёлости овладела этой небольшой группой. Группой из шести человек, что ещё пятнадцать-двадцать минут назад нажимали на курок и убивали себе подобных. Сейчас приплюснутое состояние, подогретое водкой, приглушало в них военный бзик. Однако, дверь, не без оснований оставалась под прицелом глаз и автоматов.

Черная жесть, лютая жесть, что была в них совсем недавно, ушла куда-то. Даже не ушла. Просто забурилась глубже, в отдалённые закрома души. Ведь верно замечено.

Однажды рождённый зверь, не гибнет. И уже не погибнет в тебе никогда. Жуткая казнь последнего боевика не была показательной. Она была проявлением гнева. А сначала, даже никто и не думал, что так выйдет.

— Разговаривать будем? Или будешь злить меня? — Спросил его тогда, Мишин.

Кинжал красноречиво плясал в его руке.

— Буду… Я всё скажу… Не убивайте.

Абсолютнейший антипод горцам. Русый волос, вместо щетины редкая поросль, белёсые брови, а ещё акцент… Как растягивают русский язык эстонцы, латыши.

— У-ва-ау! — срисовал эти данные Мишин. — Дружественная Прибалтика на тропе войны! Или я ошибаюсь? А?!

— Да, я с Таллина. На этой войне случайно… Я бывший спортсм-мэн. — Вытянул он последнее словечко через «э».

— Как же, ты, спортс-мэ-эн, — передразнил Мишин, — Очутился здесь. Случайно? А хочешь, угадаю твой вид спорта. Биатлон! Угадал, нет?

— Да… Так… — Прибалт начал волноваться, акцент его усилился. — Только я никого не убил… Поверьте.

— На «оптике» ты сидел?

— Да… Только я никого не убил… Не успел…

— Ах, ты не успел, сволочь! — Сержант резким движением ухватил его за подбородок, дёрнул вверх. — Зенки не прячь. В глаза смотри, сука… жалеешь, что не успел?

— Наоборот… Мой друг… По спорту. У него второй контракт с Дудаевым. Он тогда заработал хорошо. Давай, говорит, ты тоже… А я, д-дурак согласился. Но я не-е… не-е. — Губы прибалта нервно дёргались.

— Ладно. — Отрезал Мишин. — К этому ещё вернёмся. Давай по существу. Я — вопрос, ты — ответ. Почую, врёшь, всажу клинок в живот. Готов?

Контрактник спешно мотнул головой.

— Кто, кроме вас, в доме?

— Никого больше. Сначала, да. Была ещё одна позиция, через подъезд. Но потом, они посчитали, что это много, для одного дома. Вторую пятёрку сняли…

— Ваша задача?

— В частности отстрел офицеров, а общая задача, задержать движение федералов до появления основной силы.

— Когда последний раз держали связь со своими?

— Примерно час назад.

— Какие были указания, инструкции?

— Не могу сказать… Связью занимался Иса. А он общался с ними. Исключительно на своём языке.

— Иса — который из этих? — Мишин кивнул на скукоженные тела боевиков.

— Это тот, что прыгнул в окно.

— А-а-а! Крепок был Иса… Да вот ушёл на небеса! — неожиданно схохмил Мишин, и коротко рассмеялся. Потом кликнул Скраолева.

— Ивановец! Покажь мне ихний передатчик…

Как и ожидал он, вместо громоздкого габаритного ящика, в руки его нырнул портативный прямоугольный предмет.

— Да, теперь сам вижу, не халям-балям — Сказал он, разглядывая заграничное чудо.

— Это японская вещь. Радиосканер — Пояснил контрактник. — Дорогой приёмник. И очень мощный. На аккумуляторах.

— Вижу. Показывай… Как тут, и чё…

— Я не разбираюсь. Иса им владел, и никому не давал.

— Ясненько. — Глухо проронил Мишин.

Неспешно подошёл к окошку, встал справа, глядя из окна куда-то вниз. Затянувшееся молчание значило сейчас, что допрос в принципе закончен.

— Вы меня не убьете? — Спросил горе-контрактник, приехавший сюда, то ли ради потехи, то ли ради денег, и попавший так некстати под раздачу.

Молчание его угнетало. Он понимал его однозначно.

Сержант молчал. И молчали все. Бой где-то шёл, далеко за кварталами, а здесь было относительно не шумно.

Нужно было решать с этим… Хотя чего решать. Коли пришёл ты с оружием, и встал по другую сторону, значит, враг ты есть. И спрос с тебя как с врага. Даже если ты не успел ни в кого выстрелить. Слюни и сантименты война не приемлет. Ну, уж, а отпускать пленённого на вольные хлеба, было бы не просто грубой ошибкой, а откровенным безумием.