— У тебя есть девочка, Алик?

Олег выныривает из мыслей и растерянно моргает, с трудом постигая смысл сказанного.

— Ну, ты дружишь с кем-нибудь? — Уточняет баба Паша.

— Нет… Пока… нет. — Говорит волчонок и густо краснеет. Блин! Где он научился так краснеть!

— Прости мою старческую бестактность! Не хотела тебя смущать. — Прасковья Степановна кладёт поверх его кисти свою маленькую изрытую бороздами ладошку. — У тебя будет девушка, Алик! У тебя будет красивая девушка!

Волчонок поднимает глаза и хочет сказать что-нибудь ехидное и остроумное, чтобы сбить накатившее смущение. Однако натыкается на взгляд совсем не бабы Паши, а той озорной девицы, что приютилась в его руках в форме фотопечати.

«Фаву-фаву, фаву-фуа-а-а; фаву-фаву, фаву-фуа-а-а». — Щемит сердце приевшаяся мелодия.

Из пяти вторая -

… — Что, по-вашему, выразил Пушкин в отношениях Онегина и Татьяны? Какой подтекст, возможно, скрыт в строчках произведения на закате увядающей эпохи? Ну, кто ответит? Есть желающие?

«Аномалия» с выжиданием оглядывает класс и не найдя ни одной тянущейся руки, горестно качает головой.

— Лес рук. — Выдаёт она свою привычную поговорку и, склонившись близоруко над журналом, тыкает куда-то пальцем.

— Тогда пусть нам скажет Стеверченко Алексей!

Класс оживает общим хором выдоха и размытым облегченным смешком. Уж Алексей скажет так скажет. Этот всегда имеет в прикупе гору мнения, только задень и направь… А выдохнул так каждый потому, что не его сдёрнули отвечать и отгадывать какие-то ребусы, которыми нашампурил Пушкин свои произведения.

— Ну, Лёша! Что ты думаешь о…

— Да нету тут никаких скрытых смыслов, Амалия Леонидовна! Обыкновенная нескладуха в отношениях. Типично рядовой случай! Она вбултыхалась, то есть влюбилась, а он старый конь постеснялся её использовать. Удержался, так сказать, и воздержался. Значит, грит Сандр Сергеич, Онегин не конченная сволочь. Вот и вся фигня!

Класс ликующе взрывается хохотом. Хохмач «Стевер» не подвёл. Во, даёт!

Амалия Леонидовна картинно выгибает бровь и сердито кривит губу. Признак нерасположенности её ушей втягивать подобные инсинуации. Особенно по Пушкину. «Аномалия» — производная её имени, ставшая впоследствии и навсегда крёстным прозвищем. За глаза, разумеется…

— Линия твоя поверхностна, Стеверченко, как и убогий твой лексикон! «Нескладуха», «бултыхнулась» — ф-фу! Когда я вас научу облекать свои мысли в ясную литературную форму? Тем не менее, мнение есть, и я не скажу, что оно в корне неверно. Однако, мысль у Стеверченко до конца не развита и поэтому бедна. Кто хочет выразить её более детально? Кто хочет дополнить? Девочки?

Взгляд Аномалии скользит по опущенным головам учениц и неожиданно упирается якорем в открытый и безбоязненный взор Клишковой.

— Наташа?

Наталья давно ждёт этот якорь и знает что скажет. А руку ей мешало поднять чувство стадного пофигизма, называемое лаконично: «не высовывайся!»

— Тебе есть что добавить?

— Да, есть! Онегин, никогда не любивший, боится любви Татьяны Лариной. Он видит, что её любовь чиста и бескорыстна, а он считает, что сам так не сможет, не сумеет полюбить. Ведь он погряз в разврате высшего света, пропитался цинизмом больших городов. А Татьяна — непорочный цветок, не знавший греха и выросший в чистоте глухой деревушки. Онегин чувствует, что не сможет дать ей того, что она хочет. Чего она достойна… Во-от…

По мере запальчивой речи Натальи, лицо Аномалии просветляется, уголки губ поощрительно выстраиваются в улыбку. Глаза у учительницы — высшая мера одобрения.

— Абсолютное верное понимание пушкинских строк! Браво, Наташенька! Стоит подчеркнуть, однако, что за опытом прожженного кутилы Онегина, автор недвусмысленно рисует затхлость и обреченность исчерпавшёй в кутежах уходящего столетия. Татьяна же — это свежая кровь, это обновление и надежда. Именно этого и сторонится Онегин, являясь продуктом загнивающей системы. Именно Ларина, по мнению Пушкина, является тем лучом света в тёмном царстве, способным разогнать закосневелое мракобесие и пошлость.

— А, по-моему, Амалия Леонидовна, Пушкин рассматривал только отношения мужчины и женщины и не вкладывал ничего лишнего за рамки этих понятий.

Наталью несет, и она знает: подобный диспут может пагубно отразиться на её оценке, но амбиции и максимализм превыше казённых баллов. А уж поспорить с ней, великой спорщицей не всякий взрослый решается. Шутка ли, пятнадцать лет на свете отжито, а мнение как лезвие бритвы…

— Но-но, Наташенька, здесь ты не права! Пушкин не был бы Пушкином, если бы за контекстом простых человеческих отношений не высматривал упадничество и безнадёжность привилегированных классов. А декабристы? С каким восторгом поэт славит их тяжкий крест, с каким упоением приветствует их начинание. М-да-а… Но об этом потом отдельно, а пока Клишковой ставлю пять, Стеверченко — три.