Как-то вызвав к себе, Роберт сухо, но выразительно, отчитал его как котёнка:

— Юноша! Послушайте, что я вам скажу! Ваше личное время — это ваше право и ваш выбор! Не мне вам читать нотации. Но позвольте, друг мой, дать вам совет. От него у вас не убудет, а если повезёт, даже прибудет в черепной коробке. Я сам был молодой, и надо признаться, тоже был ветренен. Хочу только заметить, чтобы вы не увлекались спиртным, привыкание к нему, в этом возрасте бесспорно. С девицами будьте поосторожней и разборчивей. Лучше всего пользоваться презервативом. Поверьте мне, как своему отцу. Я прекрасно всё понимаю. Сам был таким! Остаются ещё наркотики. Надеюсь, вы ещё не пристрастились к этому?

— Да нет… Бог миловал. — Криво улыбнувшись, ответил Ваня.

— Вот и чудно! Пусть он вас и дальше милует. Моё предостережение для вас ничего не значит. Вы можете продолжать в этом же духе… Однако, юноша! Я бы не хотел в ближайшем будущем потерять высококвалифицированного специалиста. Обидно, если нам придётся расстаться. Ваши деловые качества и работоспособность мне импонируют. И я, знайте, нуждаюсь в грамотных кадрах. И если…

Тут Шелех замолчал, словно пережёвывая фразу, и наконец, махнул рукой, отвернувшись к окну:

— Идите. Надеюсь, всё же… Вы меня не разочаруете.

Ваньша тогда покашлял смущенно, и не найдя слов для ответа, потоптавшись, вышел. Речь его не то чтобы тронула, но в чём-то задела. Климов попридержал коней и перестал частить с вечеринками. Девушки его не перестали интересовать, однако личная жизнь его стала более сокрыта от любопытных глаз, и вообще Ваня стал, если не серьёзнее, то куда сдержанней и прагматичнее, нежели до того разговора. Как и раньше в студенчестве, он большую часть времени стал посвящать работе. А ещё стал почитывать техническую литературу, что качественно расширяло его профессиональные границы. Шелех всячески способствовал самообразованию Климова, и сам порой подкидывал ему нужные материалы. Явный прогресс Климова его радовал. Недосказанность последней фразы в разговоре со своим починённым, по существу, могла являться ничем, если бы это произносил кто-то другой. Но в устах дальновидного еврея это могло означать одно. Шелех подводил Климова к чему-то. И однажды, стало ясно, что имел в виду Роберт, когда намекал на заинтересованность в кадрах.

Это произошло восемь месяцев спустя того случая, когда Шелех устроил выволочку своему работнику. Теперь Шелех пригласил Климова домой, якобы на какой-то важный разговор. Ваню, конечно же, удивляло столь пристальное внимание к своей персоне, в то время когда другие сотрудники вели довольно разгульный образ жизни и совершенно не волновали хозяина. Впрочем, никаких огрехов Иван за собой не чувствовал, к тому же твёрдо решил показать зубы, если начальник вдруг начнётся соваться в его личную жизнь.

Четырёхкомнатная квартира Роберта Соломоновича Шелеха напоминало собой антикварный музей. На вкус и цвет хозяина, здесь в нескольких квадратах жилплощади были собраны изысканные произведения живописи, портреты и авангардные творения художников. По аккуратным стеллажам были расставлены в самых разнообразных замысловатых позах, бронзовые и фарфоровые статуэтки. Среди них, с характерным японским прищуром, мелькали крохотные нэцкэ. Несмотря на отсутствие женского пола в этих хоромах (Шелех с недалёкого времени жил один), не было заметно следов пыли ни на одной фигурке, ни между ними. Следов неубранности и хаоса здесь не существовало вообще. Хозяин, если верить, был педант и чистюля. Трудно было представить строгого консервативного Шелеха с тряпкой в руке. Скорей всего, в дом приходила домработница.

— Это всего лишь малая часть собранных мной коллекций. — Пояснил Шелех, видя, как Климов вертит головой, переводя взгляд от одной экспозиции к другой.

— Даже и в этой малой части… Целая жизнь. — Восхитился Ваня.

— Очень рад, что тебе нравится. — Без обиняков перешёл Шелех на «ты». — В соседней комнате вывешена не плохая подборка холодного оружия: мечи, сабли, шашки, кортики, ятаганы. Одним словом клинки всех времён и народов. Грешен, имею пристрастие к блеску холодного металла… Увлечение моей молодости, так сказать. Но это… Не сейчас. Потом. А покуда, присаживайся, Климов Иван. Мне надо с тобой поговорить о наших будущих делах…

Заинтригованный таким началом, Ваня бухнулся в кресло, пытаясь сообразить, какие дела у него могут быть с этим воротилой.

Незаметно в его руке появилась чашечка, дымящаяся ароматным кофе, а к нему гостеприимный хозяин прикатил, сервированный фруктами и шоколадом, столик на колёсиках.

— Угощайся, Ваня! — Кивнул Шелех, присаживаясь напротив.

— Спасибо. — Ответил Иван, отхлёбывая из чашечки и пытаясь прочитать текст на, развёрнутой с конфеты, обёртке.

— На немецком. — Разрешил его загадку Шелех.

— Да? — Глупо улыбнулся Ваня. — А я английский в школе учил.

— Тоже не плохо. А как по твоему, тебе в интернате дали хорошее образование?

— Ну-у… — Пожал плечами Климов. — Вроде бы дураком оттуда не вышел.

— Дураком не вышел, это факт. — Согласился Шелех. — Хотя этот факт, как раз и не является заслугой детдомовской школы.

— Почему же? — Поёжился Ваня.

— Потому что все наши школы: советские, постсоветские… Я уж не говорю о детдомовской изнанке… Все они призваны вталкивать в молодую поросль ограниченный континуум знаний. Программы утрированы и урезаны. Всё чему учат у нас, — это читать, писать, складывать, вычитать и паре фраз из иностранных учебников. Государство заведомо готовит себе новых винтиков, для обновления и замены старых…