Он выдержал паузу, затем добавил:

— Существует, поверьте, определенный героизм в том, чтобы посвятить себя столь неблагодарной на вид работе, которая никогда не будет хорошо известна широким массам и до которой, как мы прекрасно знаем, им нет никакого дела. Эрудит работает для самого себя и для себе подобных. Я говорю о героизме, — добавил он, понизив голос, — потому что подобная деятельность требует, возможно, окончательно пожертвовать всеми блестящими качествами, какими может быть наделен человек, и воображением, с которым, как мне кажется, господин Деламбр, вам еще в начале этого года было довольно трудно бороться. И сегодня я говорю с вами приватно, мой дорогой друг, только потому, что надеюсь оказать вам услугу: этим утром я понял и хотел бы, чтобы вы тоже поняли одну вещь: вы из наших.

Симон перестал понимать, что с ним происходит. Он был ошеломлен, смущен, даже испуган.

— А теперь, — закончил г-н Лареско, — не считайте, конечно, что вы преуспели. Но можете мне верить.

Последние слова были произнесены сухо. Можно было подумать, что г-н Лареско хотел извиниться за то удовольствие, которое его слова могли доставить Симону. Тот понял, что беседа окончена. Он отвел взгляд от голубоватых глаз г-на Лареско, его красивой бороды, местами еще русой, его губ, очерченных усами, и решительным шагом вышел за дверь маленького класса, где только что за час испытал все степени удовлетворения. В конце концов, может быть, это и правда: может быть, он и в самом деле «их»?

Товарищи ждали во дворе. Они поспешно окружили его и принялись обсуждать лекцию. Но в этот момент Симон всем телом почувствовал, как его стиснула челюстями жестокая усталость, уже неоднократно им испытанная за последние недели. Странно, подумал он. И больше не обращал на это внимания. Кто-то взял его за локоть, он обернулся и увидел Шартье, показывавшего ему пальцем на купол часовни, который четко вырисовывался на фоне прозрачного неба, усыпанного белыми пушистыми цветами. Симон был привязан к Шартье, но ему не нравилась его беззаботность. Он вернул его к разговору. В этот момент из середины группы раздался язвительный голос:

— Вы видели Эльстера во время занятия? Что за спесь!

Это был Минюсс, юнец настолько юный, что считал нужным отращивать усы, чтобы его больше принимали всерьез. Минюсс выставлял напоказ свои одновременно наивные и трепетные чувства, которые его неопытность делала еще более пылкими. Он питал пламенную страсть ко всему, что касалось Древней Греции, и стены его комнаты — он жил в пансионе в Латинском квартале — были заклеены руинами, храмами, колоннами, более или менее покалеченными Венерами. Его любовь к греческому языку была живой, что, не мешая ему допускать явные варваризмы в переводах, заставляло его ненавидеть педантичную холодность Эльстера.

— Хотелось бы с ним сразиться, — веско произнес Шартье тоном, вызвавшим всеобщее удивление.

— Он не сомневается в себе, заявил Симон, — это сила.

— Это отталкивающая сила, — сказал кто-то. — Во всяком случае, он слишком кичится ею.

— У него уже все повадки старика! — вставил Минюсс.

— Представляю его себе в будущем на кафедре факультета, — добавил Шартье, — как он достает засаленные карточки из потертого портфеля и поддергивает, идя по улице, свои брюки гармошкой…

— Что с ним будет через тридцать лет? — обронил еще кто-то.

— Через тридцать лет? — сказал Минюсс. — Ну так он будет втолковывать свою ученость из папье-маше юным желторотикам, которые придут нам на смену, и однажды, когда пожар спалит его коробки с карточками, он окажется таким же голым и растерянным, как Робинзон Крузо на своем острове! Он будет интеллектуально кончен, мертв, погребен! В нем будет меньше оригинальности, чем в шифоньере в углу. Мальчишки будут бегать за его обтрепанными штанами, а ветер развеет его последние слова, как пепел, более бесполезный, чем могильный прах!

Эти слова приветствовались радостным смехом, и разговор продолжился с новым подъемом. Но они знали, что Деламбр не любит, когда шутят с Сорбонной. Он слишком уважал превосходство, в чем бы оно ни выражалось, чтобы терпеть, когда с ним расправляются зубоскальством. Он был из тех, кто умеет оставаться справедливыми к людям, которых не выносит.

— Вообще-то, — сказал он, — все вы варвары. Вы прекрасно знаете, в чем ценность Эльстера, и вы были бы без ума от счастья, если б вам пришили его голову.

— Нет, если в ней останется его умственный шлак! — горячо запротестовал Минюсс.

— Нет, если мне придется, как ему, носить накладные целлулоидные воротнички! — воскликнул Шартье.

— Взгляните, — продолжал Минюсс, — на эту пригожую нимфу, идущую вдоль фресок Пюви де Шаванна. Посмотрите, как солнце играет на ее нежных ланитах. Вы думаете, Эльстер удостоит взглядом эту юную Навсикаю? Он слишком занят разговором с Лестригоном. Только подумайте! Лестригон! Профессор Французского колледжа!