Итак, потребовалось выслушать теорию Пондоржа. По ней в мире было две категории людей. Во-первых, отрицательные личности: те, что вечно рассуждают и проводят жизнь, погрязнув в риторике и пустословии. В отношении этих людей Пондорж был категоричен: они бесплодны, даже вредны, и он их ненавидел. Симон смотрел на Пондоржа; никогда в жизни он не видел такого воинственного человека, такого бесстрашного, такого прямодушного борца. Он начинал сам опасаться пыла этого человека, которого в другое время уничтожил бы одной улыбкой, обозвав бескультурным. Но он теперь был не в Сорбонне, не в обществе высших людей, защищенных от вторжения людей невоспитанных и создателей теорий; на этот раз он был в жизни и чувствовал, что все, что исходило от этой жизни, от этого человека перед ним, было чем-то подлинным, что он должен был уважать так же, как изысканную иронию Эльстера или ученые исследования Лареско.

— Ну, а положительные люди? — спросил он, когда Пондорж закончил свою речь.

Пондорж приступил к доказательству второго тезиса. Он состоял в том, что положительные люди — те, кто умеет занимать позицию. Занять позицию: эти слова тоже удивляли Симона. От него никогда не требовали занять позицию. По правде говоря, его научили только одному: рассуждать, как говорил Пондорж, рассуждать на все темы, насколько позволяет кругозор, и избегать всеми средствами, предоставляемыми риторикой тем, кто умеет ими пользоваться, этой высшей ошибки: занимать позицию!..

— Занять позицию, — говорил Пондорж, — это значит играть по правилам, понимаете? Отвечать за последствия…

Правила, последствия — примитивный, варварский язык! Что касается правил, Симон был больше знаком с правилами классической просодии. Что до последствий, то он почти не знал, что это такое; он никогда не сталкивался с последствиями; он знал только просто «следствия» или «последовательности»! Его на мгновение рассмешила серьезность Пондоржа. Подозревал ли Пондорж, какой это дурной вкус в определенном кругу — быть серьезным?..

— Люди что плохо понимают, — говорил Пондорж, — что есть не только правила принуждения; есть еще правила исполнения, правила, помогающие сильнее, лучше жить. Вот моя теория! Положительные люди — ну, это те, для кого правило — само условие и атмосфера свободы, все время большей свободы. Ага, — сказал он, — вдруг бросив на Симона острый взгляд, — мои мнения кажутся вам немного жесткими, не так ли, немного старомодными? Да вот ведь! — воскликнул он, с самым лунным, самым катастрофическим выражением лица, — только когда поставишь свою жизнь против чего-то, можно начать возвышаться над нею…

Решительно, Симон никогда не слышал таких речей. Помимо воли, рвение оратора начинало его захватывать. Он думал, что до сегодняшнего дня по-настоящему не «выставлял свою жизнь» против чего бы то ни было. И мог бы годами жить той жизнью, какой жил до сих пор, стать доктором, преподавать в Высших школах, ни разу не получив приглашения поставить жизнь против чего-то, никогда не познакомившись с Пондоржем… Голос его товарища вдруг стал более серьезным, более доверительным.

Именно поэтому, смотрите: есть такие вещи, как брак, которые для посредственностей — забор, а для остальных трамплин. Дорогой друг, — сказал он почти шутливым тоном, подходя поближе, — я это почувствовал, когда перестал быть холостяком… Но при любом раскладе, поверьте мне, главное — занять позицию. До того вы — отрицательный.

Теперь Симон разглядывал его с большим любопытством. Пондорж перестал говорить нерешительно, отрывисто. Теперь он шел напрямик, пугал своей ясностью, и Симон чуть было не подумал, не разговаривает ли он со святым.

Наступило молчание. Но лед был сломан, и Пондорж вел себя с Симоном так, как со старым знакомым. Он жаловался, что ему нечего читать. В библиотеке в изобилии были только романы. Ему нужно было другое; ему, Пондоржу, требовались серьезные вещи. Не мог ли Симон дать ему почитать какую-нибудь книгу?..

— Знаете, — оправдывался он, — я не ученый… В четырнадцать лет я продавал газеты, в восемнадцать — торговал огнетушителями; в двадцать — был курьером в страховой компании… Вы знаете Тринитэ в Париже? Представляете себе улицу Сен-Лазар?..

Пондорж, уже не умолкая, принялся рассказывать о том, как начинал. Он болтал обо всем этом, шутя, и, слушая его, Симон видел, как перед ним встает простое, трогательное человечество, состоящее из мелких служащих, возвращающихся домой в семь, почти ничего не зарабатывающих, перебивающихся со дня на день, живущих в «меблирашках»: такова была жизнь многих людей, один из которых стоял сейчас перед ним: и он вдруг понял, что любит Пондоржа. А потом в рассказах Пондоржа часто говорилось о «приятелях». Он все время говорил о своих «приятелях». Слушая его, создавалось впечатление, что для него быть чьим-то «приятелем» было настоящей профессией.

— Надоел я вам своими россказнями, а? Я, знаете, красно говорить не могу. Не то чтобы мне не нравилась время от времени хорошо сделанная фраза, нет, просто у нас нет времени. Но это не мешает любить красивые вещи, правда?.. Вот, есть книжонка, которую я бы хотел вам показать. Я там нашел фразу, которая мне в свое время все нутро перевернула, я о ней часто думал, как сюда попал. Потому что, знаете, жить здесь… Видите ли, в жизни моей я наделал ошибок, которые осознал только сейчас. Есть много таких вещей, которые понимаешь, только удалившись от них, а?.. Не надо думать… Нет!.. Я часто думал, когда потел под простынями ночами и температура у меня была больше сорока, я часто думал… Да! О чем бишь я?..