Симон подумал, что в этом совете была ирония. Но взгляд, которым Шейлюс смотрел на своего товарища, убедил его в том, что он ошибался. К несчастью, тот не хотел ничего слушать. Опершись спиной о дверь, молча, с горьким взглядом, он словно яростно боролся с невидимым врагом.

— Шейлюс, — вдруг вымолвил он, шагнув вперед, — смотри!..

За однообразной стеной тумана было видно яркое пятно резко-белого цвета, появившееся на востоке, над лесом, очень высоко в небе. Несколько секунд яркость росла, затем пятно исчезло окончательно. Симон почувствовал, что его трогают за плечо.

— Большой Массив, — сказал Шейлюс.

Но Большой Массив был Симону безразличен. Даже если было можно его как следует разглядеть, это было бы недостаточным возмещением жизни, которую он здесь вел, лишения всего…

— Конечно, — вновь заговорил Шейлюс, разочарованный молчанием товарища, — если такие вещи вас не интересуют…

— Я не этим привык питаться, — сказал Симон глухим голосом.

В конечном счете, он был не далек от мыслей Массюба по этому поводу. Тот, не сводивший с него глаз, как раз возвысил голос в глубине комнаты, возвращаясь к своей идее с упорством маньяка.

— Ну и что эти ваши горы, это наросты на теле земли! Это прыщи от лихорадки! Бородавки! Следы от детской болезни. Непроходящие угри! Не из-за чего шум подымать!

Но Шейлюс словно не слышал. Он удовольствовался тем, что ответил Симону со сдержанным видом, который у него всегда будто значил больше, чем то, что он говорил:

— Ну что ж… Надеюсь за вас, что вы к этому придете.

Тем временем Симону становилось не по себе, и болтовня всех этих парней, вульгарная речь Массюба, гнетущий голос Лау вызвали у него что-то вроде паники, безумное желание убежать, вернуться к своей работе, ко всему, что он бросил и что ему вдруг показалось «настоящей жизнью». Он разозлился на Шейлюса за его настойчивость и ответил почти резким тоном:

— Видите ли, до сих пор люди интересовали меня больше вещей, а идеи — больше людей. Не скрываю от вас: я здесь задыхаюсь. Задыхаюсь!.. И я плохо понимаю, что все это кажется вам почти естественным!

Теперь он вспомнил Шартье — Шартье, говорившего ему о Бонапарте, Шартье, жаловавшегося, что надо делать переводы! Что бы он сказал здесь!.. Но на этот раз Симон был по-настоящему поражен тем, как посмотрел на него Шейлюс. Шейлюс словно собирался высказать какое-то замечание, но промолчал, будто предпочитая сохранить его про себя. Симон был готов рассердиться на то, что он ему скажет, — а теперь рассердился на его молчание. Он произнес твердым голосом, слегка подначивая:

— Я удивляю вас?

Но взгляд Шейлюса снова остановился на нем, и Симон пожалел, что заговорил: в этих глазах было удивительное спокойствие с оттенком скрытности, которого Симон до сих пор не заметил, сообщавшее этому лицу дополнительную черту, благодаря которой оно только и становилось самим собой. Словно знаменье появилось на этом еще неизвестном ему существе.

— Есть вещи, — сказал Шейлюс неопределимым тоном, — которым можно здесь научиться… Но это образование не совсем похоже на прочие. Здесь практически нет готовых формул. И нужно время… Правда, — добавил он с довольно жестокой улыбкой, — в этом плане Обрыв Арменаз даст вам полное удовлетворение. Этот дом не создан для спешащих людей…

— Что вы хотите сказать? — спросил Симон снова с раздражением.

— Боже мой, — спокойно сказал Шейлюс, — здесь жизнь течет скорее по четвертям, по временам года…

На этот раз Симон с трудом скрыл свое раздражение.

— В этом случае, — возразил он, — я, наверное, не успею многому научиться, так как думаю, что трех месяцев такого опыта мне будет достаточно.

— Желаю вам этого, — все так же спокойно сказал Шейлюс. — Но в истории Обрыва Арменаз вы будете первым, кому, как вы говорите, будет достаточно трех месяцев.

Симон растерялся. Эти слова были хуже всего. Он пожалел, что слушал Шейлюса. Черт возьми, ему больше нравились весельчаки! Он издалека послал заговорщический взгляд Массюбу, Сен-Жельесу, все такому же подвижному и довольному собой. Но в это время странный, рассыпчатый звук раздался из груди Лау. Тот отошел в сторонку, повернулся спиной, с усилием наклонился над маленькой фарфоровой скляночкой, которую вынул из кармана. Симон не сдержал легкого движения отвращения. Подошедший Массюб пристал к нему, насмешливо улыбаясь.

— Вы еще не совсем привыкли…

— Гм… Нет, признаюсь! — сказал измученный Симон.

— Я очень опасаюсь, — продолжал Массюб доверительным тоном, — очень опасаюсь, что теперь для него слишком поздно.

— Как слишком поздно?

Массюб с улыбочкой склонился к его уху.

— Я думаю, зря он не дал вырезать себе ребра…

Симон подумал, что не расслышал.

— Как вы сказали?

— Ему предложили сделать «прокол», — пояснил тот на своем жаргоне, — но он не захотел его делать. Теперь слишком поздно. Зря он это, говорю я вам: теперь вот сдохнет!