Нерешительно последовал он за повозкой.

Дальше по пути, на привале, подвернулся случай:

— Пожалуйте…

Слова хватило, возница передала ему в дар мула, которого держала в хвосте повозки — если придется послать вперед или в обход мальчика-подручного.

Абалай примкнул к путникам, не замечая злобных взглядов, которые бросал на него мужчина, переезжавший к новому месту службы через всю страну, со скарбом и семейством из четырех юбок, под кожаным навесом неповоротливого фургона, запряженного волами.

Абалаю было на руку, что возница мирилась с его привычками. Без ущерба для них приходил он на подмогу. Иногда давал женщине передышку, на полдня и более, беря управление повозкой. Стоило лишь перескочить с жеребца на козлы — и греха на душу не брал, не сходил на землю.

Ночью, укрытый кузовом повозки, он легко переходил ко сну, спасаясь от озноба. Стол теперь был ему обеспечен.

Абалая тревожили два вопроса: почему она мне покровительствует? Покаяние ли то, что я делаю?

О первом спросил саму благодетельницу:

— Почему?..

— Ты же мне помогаешь. (Она обращалась к нему на «ты», он к ней — нет.)

Не убедила, и он ушел в молчание.

Тогда женщина без обиняков призналась:

— Ты напоминаешь мне сына, что был у меня.

Они беседовали на равных (на равной высоте), в ночи. Для этого он подъезжал ближе на муле, она садилась на пол облучка застывшей повозки.

Когда возница протягивала ему горшок или миску с едой, которую ели ложкой, Абалая охватывало беспокойство. Ложка в руке казалась ему знаком благополучия, и тогда он спрашивал себя — истинное ли у него покаяние?

Называл это «жизнью задаром», как если живешь на дармовщину, подозревал также, что это словно жить впустую.

Однажды подумал, не поискать ли священника или еще кого, старшего и ученого, с кем посоветоваться.

На его сомнения, словно из тумана, выплывал ответ, почти оправдание: жить во искупление вины — не значит жить напрасно.

Эти думы утешили бы, не возникай постоянно лицо мальчонки. Никак не сладить с ним, с тем мальчонкой!

Абалай пропадает на два дня.

По возвращении на спине мула темнеет тюк. Обстоятельство, возможно, не имеет значения; однако женщина с повозкой чувствует, что это неспроста, хоть и не знает почему.

Абалай вверяет вознице груз, что можно расценить как вклад в путевые издержки. Женщина так не думает, особенно когда, развязав узел, обнаруживает — сало, джин, соль, галеты… понятно, но еще и отрез ситца, одеколон, платок…

Сердце у нее обрывается.

Теперь она почти понимает… Наверно это не обычный подарок. Абалай уезжает и хочет отплатить. Нет, не отплатить, воздать за все.

Можно понять и так, хотя Абалай ничего не объясняет, ничего не рассказывает.

Он не скажет, что отдал серебряный патакон, который берег в складке на ремне для особого случая. Или для великой надобности (как сейчас).

Пронеслась куда-то повозка с возницей, пронеслась зима, пронеслись годы.

Пал гнедой, пали жеребец, мул. Обычно удавалось их заменить, но с пользой ни разу. Больше попадались дикие кони, смирные редко. Искал послушных и, когда арканил отбившихся без клейма, старался отобрать старых, те считались тихими. Требовался основной для езды, и второй — на замену. Одно время держал для пары осла. Лишь бы годился для верховой езды, под седло. Бывало, и без седла ездил, без сбруи, без подседельника.

По подозрению в конокрадстве, как рецидивист, попался он на глаза жандарму.

Абалая с упряжкой погнали в отделение.

Унтер приказал: «Слезай, тебя хочет видеть комиссар».

Смелости Абалаю хватило остаться в седле, но не для спокойной фразы, сложившейся в голове: «Хочет видеть, пусть сам выходит».

Стерпел тон, стерпел обиду, грязные слова. Он уже ждал ударов плетью, тычков, но жандарм решил дать ему шанс:

— Придется тебе войти, по-хорошему.

— Я не против, если верхом.

— А, ты, с причудами! — узнал его человек в форме, на лице которого появилась гримаса презрения, но большего он себе не позволил.

Пошел к комиссару. Вернулся, едва скрывая досаду, но столь же надменно объявил:

— Приказ начальства — означенному Абалаю просто явиться.

Правда, пришлось добавить, уже иным тоном: «Гони внутрь, будешь иметь дело с шефом. Только прямо во двор, туда можно попасть на лошади».

Комиссар, дабы сравняться с допрашиваемым, сделал вид, будто срочно выезжает, вскочил на коня. Лишь тогда, как бы соизволив не оставлять вопрос без решения, потребовал: «Давай поскорее! Выкладывай, Абалай, в чем ты там замешан…».