Вот они едят. Молча, каждый уставившись в свою баранину.

Едят сосредоточенно, потом начинаются доклады.

Вот у Клавдии говорят про яд, про водоканал.

Он видел досконально.

Но ведь не решают же они ничего!

Не здесь момент. Не здесь.

Все расходятся. У Клавдии. У Тамерлана.

Рахиль едет домой и звонит ему, Платону, а он сонно говорит ей: «Конечно, дорогая, мне всегда нужен твой совет».

Но дело ведь не в Рахиль.

Не она точка отчета.

Он должен был выставить охрану на водоканал?

Но ведь не было же плана, откуда тогда яд оказался в воде?

Случайность.

Но опора не в случайности.

Ее просто не должно было быть.

Ключ в другом.

Он вынырнул, почти посинев от отсутствия кислорода. Поплыл к берегу. Вышел. Сел на траву, даже не заметив, что Лизы там уже не было. Поискал сигареты. Не нашел. Лег опять на траву.

Тамерлан.

Вот заканчивается заседание его штаба. Все расходятся.

Но он же не уходит сразу?

Платон почувствовал, как заколотилось его сердце.

Он не уходит сразу. Сидит за столом, хозяин заведения говорит ему комплименты. Потом он смотрит на одну из девушек, убирающих со стола. Возгорается желанием? Конечно, он должен смотреть на девушку, ведь после звонких докладов он уже вкусил свою победу и он захотел охмелеть от нее заранее, пускай даже и от случайной близости, прямо здесь, на кухонном столе.

Платон опять сел. Поискал сигареты. Нашел пачку с двумя окурками. Хмыкнул. Закурил. Откуда окурки в пачке?

Ну да, он вожделел к ней.

Попросил хозяина оставить их наедине.

Заговорил с ней.

О чем?

О женщинах. Нужно, чтобы он заговорил с ней о женщинах. Платон напрягся изо всех сил: ну давай же, гони свою высокопарную муть. Он пролез к нему в голову через ухо, надавил на барабанную перепонку, просочился в мозг. Ну давай, шевели своими губами в бараньем жире, выноси свой курдюк наружу, ну!

Платон закашлялся. Выкашлял какую-то муть, как будто проглоченную во время купания лягушку. Сплюнул на траву, растер ногой.

Тамерлан заговорил:

— В женщине мужчина хранит свою силу, он никогда не берет ее с собой, чтобы не потерять. Он хранит до поры, но временами приходит за ней, ты же дашь мне взаймы немного моей силы? Как зовут тебя?

— Майя.

— Ты еврейка?

— Молодец, — похвалил Платон то ли себя, то ли Тамерлана, — постарался.

— Макай ее в свои приторные речи, давай, обмазывай ее своей паучьей слюной!

— Твои щеки как персики, — повиновался Тамерлан, — твои глаза как черные бездны, в которых горит огонь моей души!

— На нее не действует, — отметил Платон торжествующе, — она же не какая-нибудь дура! Чистая девочка, хорошая девочка. Боится, а не загорается. И как устала, глаза просто слипаются. Умница моя.

Платон вдруг отчетливо увидел, что Тамерлан заговорил о матери. Вот ведь прохвост! Не хочет брать силой, хочет голову заморочить. Прикидывается ручным, нестрашным — ну давай, давай, иди в западню! Она слушает, кивает своей головкой в такт его словам, кивает и засыпает на стуле. Именно так. Спи покрепче, слышишь меня? Спи, я приказываю тебе!

Это ключ, наконец-то он поворачивается, почувствовал Платон. Здесь нужно повернуть.

Встал. Вытянулся в струну. Вспомнил, как Хомяков однажды приподнял его в воздухе, дав почувствовать, что он, Платон, может то, чего не могут другие люди. Нужно повернуть этот ключ, отпереть ход событий, пустить по другому коридору. Как же он тогда с Хомяковым это сделал? Что именно смог?

Он стоял, вытянувшись струной среди набежавших на берег людей, ему показалась странной их безмятежность, почему они ловят рыбу и играют в мяч, почему мамаши купают детей, если все перевернулось в Пангее и ее жрут уже Тамерлановы черви? Тамерлан. Оловянный придурок.

Он напряг все силы, всю свою волю. Собрал события в кучу, спрессовал их в плотный пласт: девушка спит, а Тамерлан гадает на Коране. Он отменяет выступление. Кто-то бросает яд в водоканал. Тамерлановские бойцы захватывают город. Клавдия арестована. Он спрессовал это в плоский, как лист бумаги, пласт. Сейчас нужно толкнуть события в другую сторону, свернуть этот лист в комок и вышвырнуть его в небытие, в гигантскую урну, где кружатся не случившиеся события. Ну же!

Он сумел напустить на него ярость. Добавить в позу уснувшей Майи особенного пренебрежения к нему. Уснула, раскинувшись, расставив ноги. Он сумел позвать к нему самую сильную ярость, подтянуть к его глазам и устам ее набухшее жало, выплеснуть ему в лицо белый ядовитый сок. Сделано! Ну же!