Саша пошел, но уже у дверей, шеф его остановил.

– Мишкин, ты же мне ассистируешь сегодня. Иди мойся. Уже время. Давай, давай.

Уже через две недели Евгений Львович вполне освоился с новой ситуацией и по всегдашней своей манере стал обсуждать со всяким приходящим положение нынешнее, перспективы и, разумеется, планы. Он никогда не создавал секретов из всего того, что люди стараются в мир не выносить.

– Слушай, Илья, чего мне они голову морочат, будто убрали всё? Непохоже.

– С чего вы решили, Евгений Львович?

– Интуиция. Информация, конечно, мать интуиции. Но ведь и организм подает информацию. Правда, неясную – не могу словами объяснить, что чувствую.

– Евгений Львович, да посмотри сам. Желтуха прошла, вес набираешь, аппетит появился, силы прибавилось.

Илья забыл (а может, и не понимал), что когда врешь – особенно когда врешь больному, тем более грамотному и неглупому, – то вдаваться в подробные дискуссии опасно. Только навредишь: начнет оппонент возражать, уточнять, допытываться, искать аргументы для опровержения – глядишь, и найдет. Тем более если это врач. Вообще, если хочешь что-то утаить, лучше не спорить. Не надо было спорить и сейчас. Надо было пожать плечами и безразлично буркнуть, что время покажет, но, по-видимому, опухоль все же убрали. И всё… И о другом… На это больные подсознательно, сознательно ли, но охотно идут. А тут-то врач, да еще Мишкин…

– Ты мне лапшу на уши не вешай. Желтуха ушла – обходные пути сделали. А ушла желтуха – вот и аппетит появился, и силы прибавились. А что касается веса – посмотри. – Мишкин двумя пальцами уцепил складку на плече. – Видишь? Это же жир. – Он отпустил складку и всеми пальцами стал теребить бицепс. – Видишь: мышцы остаются дряблыми… даже хуже становятся. Белок-то уходит. А вес – только за счет жира.

– Но это ваши умозрительные заключения…

– Да ладно тебе. Голову-то не морочь. Сдается мне, и что жидкость в животе накапливается. Ну-ка, пощупай.

Не спорил бы Илья, не пришлось бы и живот щупать.

– По-моему, ничего нет, Евгений Львович.

К счастью для ординатора, единственный в клинике аппарат УЗИ испортился (чинить долго, о новом и думать нечего), а то Мишкин увидел бы жидкость в животе воочию. Но пока удалось его обмануть…

Удалось? А зачем? И надолго ли? С ним все спорили, спорили… и убеждали его все больше и больше в собственной его правоте… В собственном его мнении, в собственном взгляде на проблему… свою проблему… личную проблему.

– Привет, Жень. Как царапается? Получше?

Как часто мы задаем вопрос и сами же на него отвечаем, пусть даже вопросом, лишь бы, не дай Бог, услышать правду: «Получше?»

– Лучше, Толя, лучше. Лучшее некуда. Видишь, толстею. А что ты?

– Я из библиотеки. Тут рядом. Пишу о царе Алексее Михайловиче.

– Тишайшем?

– Этот тишайший, знаешь, каким был! Тихо-тихо, а при нем чего только не было…

И Анатолий завел пространный рассказ об Алексее, Софье, Петре, потому что не знал, можно ли спрашивать о болезни. Предмет, интересующий приходящих сюда более всего, был в каком-то смысле под запретом. С другой стороны, вроде бы неестественно не спросить. Не значит ли это – проигнорировать главное в жизни хозяина? Игнорируешь – значит, скрывается что-то. Да что же можно скрыть от Мишкина?! А он сам не говорит о главном, крепится и храбрится, чтоб не думали, будто он посвящает все свои думы болезни. Показывает всем: он жил и жить будет, пока не умрет. Неоригинальная максима: «жить будет, пока не умрет», но жизнь в его понимании – не только биологическая жизнь.

Но ведь от главного не уйти, не оберечься. Главное – это жизнь и… все равно с какого конца, но это главное все равно выскочит в разговоре. Жизнь-то продолжается.

– Жень, а еще я сегодня прочел, что, оказывается, верующему еврею, если речь идет о спасении жизни, можно нарушить основные Моисеевы заповеди, кроме трех: идолопоклонничество, инцест и «не убий». Слава Богу, «прелюбы» возможны, но не инцест.

– «Прелюбы» порой и есть спасение жизни.

– Ну! Свою жизнь надо беречь, равно как и чужую. Понял.

– Надо дрожать за свою жизнь? Между прочим, меня никто не спрашивал, хочу ли я родиться… Да и сейчас…

– Что сейчас, Жень?! Что сейчас!.. – В разговор ворвалась жена.

Казалось бы, подошли к опасному рубежу. Сейчас… Но нет. Сильна изворотливость человеческого общения.

Анатолий резко свернул, вернее, вернул тему:

– Так вот, в израильской армии узаконено: попавший в плен солдат ради спасения своей жизни обязан рассказать все, что знает. Жизнь главнее любых тайн. А на этот случай в армии при попадании кого-то в плен меняют всё тайное, что солдат мог бы рассказать.

– И это записано в уставе?

Кажется, пронесло и разговор покатился в более спокойную сторону…

– Наверно. У них считается, что словесный договор, когда свидетель один только Бог, страшнее нарушить, чем удостоверенный письменно. И тайное воровство хуже и опаснее открытого грабежа. Так что, может, и не записано. Их не поймешь. У них иной менталитет.

– Почему – «у них», Анатолий Яковлевич? Ты же еврей чистых линий.

– Какой же я еврей, когда основополагающие еврейские положения вот только что узнал? Я неверующий. Я весь в породившей и воспитавшей меня русской культуре. А теперь вот жалею, что мало так знаю культуру моих корней. Но Моисеевы заповеди знаю. И прежде всего «не убий»…