— Не может быть, — сказал я.

— По-твоему, я не узнаю собственного мужа?

— Но ведь ты его так давно не видела — долго ли ошибиться?

— Если это не он, значит его двойник.

Гарри наклонился к нам, и не удивительно, потому что моя старуха говорила в полный голос, все вокруг прислушивались к шипели на нас.

— Она говорит, это мой старик, — сказал я. — Вон тот, что играет на тромбоне…

— Твой отец?

— Так она говорит.

— Пойду взгляну на него поближе, — сказала моя старуха.

— Подожди, пока они кончат играть, — сказал Гарри.

— Довольно я ждала, — сказала моя старуха. — Пятнадцать лет.

И прежде чем я успел ее удержать, она уже начала протискиваться к проходу.

Надо отдать справедливость моей старухе — она умница. Я обмирал со страху, боялся, что вот сейчас она ринется прямо на эстраду, чтоб все решить разом на месте. Но вместо этого она повернулась к эстраде спиной.

Я вздохнул с облегчением и заставил себя не глядеть в ее сторону. Гарри толкнул меня локтем и шепнул:

— Положись на нее: она будет ходить вокруг, пока не найдет местечко, откуда сможет разглядеть его незаметно.

Через несколько минут я увидел, что она огибает дальний конец эстрады. Я все ждал, что тромбон вдруг умолкнет и кто-нибудь спрыгнет на землю.

Она не вернулась.

— Сиди спокойно, — сказал Гарри. — Теперь она следит за ним.

— Будет скандал.

— Ни в коем случае. Подойдем к ней после концерта.

— Вы пойдете со мной?

— Если хочешь.

— Если хочу! Да я умру, если не пойдете.

— Я все равно держался бы неподалеку, — сказал он.

— А вы бы вздули его на моем месте?

— Это уж глядя по обстоятельствам.

Я понял, о чем он говорит, и попробовал разобраться в своих чувствах. Теперь, когда мое желание исполнилось, я отдал бы все на свете, чтобы этого не было. Признаюсь честно, я боялся встречи с ним. Судя по всему, этой встречи и искать не стоило, мне-то уж во всяком случае. Он бросил семью и сбежал. И ни разу не вспомнил о моей старухе, не говоря уж обо мне, за долгих пятнадцать лет. Он был такой же сукин сын, как те, про которых пишут в воскресных газетах. И все же он был частью меня самого, и я хотел знать, что эта за часть такая.

— Только не торопись решать, — сказал Гарри.

— А вы откуда знаете?

— Нетрудно догадаться, — сказал он, потрепав меня по колену. — Это написано у тебя на лице, малыш. Сохраняй хладнокровие и гляди в оба — не делай ничего такого, о чем после придется пожалеть.

Когда предстоит что-нибудь неприятное, я всегда действую с ходу. Так было и теперь. Как только дирижер раскланялся и музыканты зашевелились, укладывая инструменты, я выскочил в проход и стал пробиваться к эстраде через толпу. Гарри потянул меня за рукав.

— Давай лучше кругом обойдем, — сказал он.

И мы обошли кругом. Моя старуха была возле того конца эстрады, где стоял мой предок; глаза сухие, но платок зажат в руке наготове.

— Он?

Она кивнула, не отрывая от него глаз, а он тем временем стал спускаться с эстрады.

— Боже, как он постарел! — прошептала она.

Я ничего не сказал, но подумал, что сейчас он постареет еще больше. Гарри ласково взял ее за руку, давая понять, что нужно уйти.

— Пусти!

— Ах, извини, — сказал он и отошел в сторону.

— Не сердись, Гарри. Кажется, я не в силах довести это до конца.

— Дело твое, — сказал он.

— Я не вынесу скандаля, — сказала она. — И не смогу взглянуть ему в глаза — подумай только, а ведь во всем виноват он!

— Ты как хочешь, мама, а я намерен потолковать с ним.

— Не вмешивайся!

— Я должен увидеться с ним, мама. Хоть раз.

— А обо мне ты не думаешь?

— Но ведь это его отец, Пег, — сказал Гарри.

— Тогда ступай спроси, как его зовут. И если он не признается, уйди.

Я пошел, но тут же вернулся бегом.

— А как его зовут?

— Ясное дело — так же, как тебя.

До меня не сразу дошло, о чем она. Потом я собрался с духом и пошел к своему предполагаемому отцу. На глазок я прикинул, что он тяжелее меня фунтов на тридцать и дюйма на два повыше ростом. Он был без фуражки, и я заметил, что он лысеет. Расстегнув тесный воротничок, он прикуривал у другого музыканта.

Я положил руку ему на плечо.

— Вы Артур… Артур Хэггерстон?

— Ну, допустим.