После ужина она вымыла посуду, а потом вымылась сама. То и другое — над раковиной, потому что ванной комнаты у нас не было, а ванну, похожую на цинковый гроб, только без крышки, весом в добрых полтонны, мы держали на дворе.

Снимая рабочую блузу и юбку, она напевала любимую свою песенку; слова там такие:

Напевая, она горой взбивала пену, а я с восхищением смотрел на ее красивые, с голубыми прожилками локти и белые плечи и думал, как жаль, что руки у нее совсем загрубели. От дешевого мыла и мытья полов они стали красные и морщинистые, как у новорожденного младенца.

— Уходишь? — спросил я.

— Не твое дело, — сказала она.

— Знаю, тебе не терпится этого полоумного Жильца увидеть.

— Да, пожалуй, прогуляюсь туда.

— Скоро темнеть начнет, — сказал я. — А там всякие бродяги так и шныряют; они могут обидеть девушку в два счета, ахнуть не успеешь.

— Я не девушка и ахать не собираюсь, — сказала она со смехом.

И надела платье с яркими цветами.

— Ты бы лучше, как балерина, одевалась, чтоб коленки было видно, — сказал я.

— Ты это о чем?

— Ни о чем, просто так, — сказал я. — Только смотри, будь осторожна на Венецианской лестнице.

Она взяла сумочку.

— Сегодня самый длинный день в году, так или нет? Чуть не до полуночи светло будет… И, кроме того, я на работе стала во какая сильная, могу и сдачи дать.

— Но эти бродяги такие силачи… Тебе с ними не справиться.

— Слишком много ты знаешь, Артур, — сказала она. — И откуда только набрался?

— Да про это каждый день в газетах пишут.

— Нельзя быть таким ревнивым. Вымойся и ложись спать вовремя. Да не сори в квартире.

— Дай мне шестипенсовик, я выпью с ребятами кофе у Марино.

— Нет, ты никуда не пойдешь; уже слишком поздно для мальчика в твоем возрасте.

— Но ты вот уходишь!

— Бога ради, довольно, — сказала она. — Ты готов меня в цепи заковать. Хуже ревнивого мужа.

— Я пойду с тобой.

— Нет, ты останешься дома, и кончено!

— Тогда дай шестипенсовик!

Она стояла у двери, перекинув сумку через плечо.

— Я вижу, ты решил пойти со мной во что бы то ни стало, — сказала она. — Глаза завидущие! Ну ладно, надевай пиджак.

— Вдвоем драться сподручней, мама, — сказал я, но она даже не улыбнулась. Всю дорогу до пристани мы чуть не бегом бежали — честно, я из сил выбился. Она молчала и открыла рот, только когда мы проходили мимо сторожа, который сидел у костра, покуривая короткую трубочку, и был рад развлечься.

— Самая подходящая ночь, чтоб крутить любовь, Пег, — сказал он, подмигивая, и сплюнул.

— Тем лучше для меня, — сказала она.

— А вот мальчишке давно спать пора, — заметил он.

— Если бы не старые мошенники вроде вас, меня бы здесь не было, — сказал я ему.

Он чуть не проглотил свою трубку.

А моя старуха подняла визг и долго еще нудила насчет того, что надо уважать старших.

— Вот зайди как-нибудь ночью к нему в палатку, узнаешь, какое бывает уважение.

— Ох, дождешься ты, получишь трепку, — сказала она. И как в воду глядела, сами увидите.

До пристани мы добрались в лучшем виде, нам только и попалось с десяток летучих мышей, которые устроили на Глассхауз-роуд, среди старых шестиэтажных пакгаузов, что-то вроде испытательного аэродрома. Когда пролетела первая, моя старуха даже подскочила. Вторая чуть не запуталась у нее в волосах, и она взвизгнула. А увидев третью, вцепилась мне в руку.

Как на грех, Жилец был не один. С ним была настоящая жар-птица, вся золотая — золотые волосы, золотое платье, золотые чулки; столько золота, что я подивился, почему при ней нет охраны.

— Это что такое? — спросила моя старуха.

— Платье как у балерины, я ж тебе говорил.

— Да я не про то, глупый. Кто это?

— Его подружка.

— Подружка! — воскликнула она.

Мы подошли.

— Ага! — только и сказал Гарри. Он сидел на крыше каюты, чтобы удобнее было разговаривать с этой девчонкой.

— Удобно же ты устроился, — сказала моя старуха. — Я уж не говорю о вежливости — заставляешь свою подружку стоять, а сам сидишь.

— Она шла мимо и остановилась только на минутку, — сказал Гарри кротко.