«Утопят» — не литературная гипербола, а элемент святорусского реала.

Федор Ростовский, поп, которого Андрей Боголюбский весной вёз через Рябиновку в Киев, в прошлом году выгнал из Ростова тамошнего епископа, грека Ефрема. Мордобой был по теме: «Спор о посте в среду и пяток». Можно ли кушать скоромное в те, примерно, 8 дней в году, на которые приходятся великие праздники, если праздник выпал на среду или пятницу.

Ефрем убежал в Византию. Нынешним летом, после провала переговоров с Ростиком, Боголюбский пошлёт Фёдора в Царьград — выпрашивать вторую метрополию для «Святой Руси». Фёдор поймает Ефрема в ставке императора в Болгарии и утопит в Дунае. За что? За отказ запретить селянам в Ростове съесть куриное яйцо в «Сретенье Господне»?

«Споры о словах» постоянно дают «отдачу кровью» в русской истории.

В 1156-57 годах в Константинополе бурно обсуждается очередной вопрос о Святой Троице. Из-за этого назначенный, по просьбе Юрия Долгорукого, севшего, наконец-то Великим Князем, митрополит Киевский Константин Первый, задерживается прибытием. Год упущен.

А потом Юрий умирает, Константина выгоняют из Киева в Чернигов, раскол на Руси продолжается ещё несколько лет.

Константина не зря причислили к лику святых: свою вину он понимал.

«Пред кончиной своей блаженный Константин вручил епископу Черниговскому Антонию запечатанную грамоту, взяв с него клятву, что он точно исполнит все, что в ней написано. Когда же он скончался, грамоту вскрыли при всех, и то, что в ней прочитали, повергло всех в страх и ужас. Вот что в ней было написано: «После моей смерти не предавайте погребению тело мое, но, привязав вервии к ногам моим, извлеките меня из города и бросьте на съедение псам: я согрешил, из-за меня произошел мятеж, пусть будет за то на мне рука Господня, пусть я пострадаю, да отвратит Господь несогласие и раздоры от народа Своего!». Князь сказал епископу: «Поступи так, как найдешь нужным!»

Епископ же не дерзнул ослушаться и преступить клятву свою, и тело блаженного Константина лежало 3 дня выброшенным за город и непогребенным. А по ночам над ним ярко сияли три столпа огненных, доходившие до неба. На третий день князь черниговский Святослав Ольгович (авт. — Свояк), все эти дни бывший в ужасе от этого страшного происшествия, повелел погребсти тело св. Константина со всеми подобающими ему почестями в церкви Спаса, где был уже погребен св. страстотерпец вел. князь Игорь Ольгович, убитый киевлянами в 1147 г. А в Киеве в эти страшные дни померкло солнце и поднялись столь великие гроза и буря, что земля тряслась и молния убила 4 клириков и 4 мирян. Близ шатра великого князя Ростислава Мстиславича (авт. — Ростик) был снесен другой шатер, и он сказал: «Это наказание Господь послал на нас по причине грехов наших!» Ибо он уже знал о черниговских событиях. В Чернигове же в эти дни ярко сияло солнце и никаких ужасов не было. По погребении же блаженного митрополита Константина повсюду наступило полное спокойствие».

«Полное спокойствие», как я уже рассказывал, наступило ненадолго. Вскоре Свояк, в той же церкви Спаса, закапывал упокоенного, наконец-то, двоюродного братца, Изю Давайдовича.

Что радует: процедура не сопровождалась аномальными атмосферными явлениями. Видимо, не сезон.

Святой Константин потерял время в Константинополе из-за диспута по очень простой теме:

«Подверглось широкому обсуждению учение, выраженное в словах: «Ты еси Приносящий, Приносимый и Приемлющий». Одни утверждали, что Крестная Жертва была принесена одному Отцу и Духу, но ни в коем случае не Самому приносящему Слову, ибо если последнее допустить, то Единый Сын Божий полностью разделится на два лица… Другие в согласии со словами упомянутой молитвы утверждали, что «приношение было и Самому Сыну, т. е. Единому и Нераздельному Существу Безначальной Троицы».»

По Годунову: «и зарезал сам себя».

Честно скажу — мне пофиг. Но оказаться на стороне «неправильной партии»…

Лежу себе, никого не трогаю, «примусы починяю». В смысле: размышляю над единственным числом в грамматической конструкции «одному Отцу и Духу». Вдруг — кричат. Кричит женщина, слезливо и ругательно.

Сколько раз я себе говорил:

— Ванька! Не лезь в туземные дела. От твоего сочувствия — люди дохнут.

Но… Святая Троица навеяла — пошёл доброго самаритянина изображать.

Рядом с нашей полянкой — овраг. По дну оврага идёт тропинка наверх. Добрые люди выложили её булыжником, чтобы вода не размывала.

Добрая женщина на таком добром булыжнике от добрых людей — добре навернулась. Сидит на земле, держится за ногу и описывает весь мир божий… в очень недобрых визгливых выражениях.

Я ещё весь в Святой Троице, в размышлениях о том, кто же конкретно так круто сам себя поимел на кресте. Поэтому выражаюсь миролюбиво:

— Что ж так, тётенька, неаккуратно. Под ноги надо смотреть. Ну, ничего, до свадьбы заживёт. Помочь чем?

— Ой, деточка, ой помоги старой да невдалой. Помоги встать-то, ручку-то подай.

Тут следом за мной из кустов вываливается мой неразлучный Сухан. Со своей неразлучной рогатиной.

Тётка сразу замолкла, глядит опасливо, пятится, да с первого же шага об корзинку свою споткнулась и на задницу села.

— Не, не… спасибо вам люди добрые… идите себе куда шли… я и сама дойду… мне тута недалече… за мною подруженьки идут, с ними слуги сильные, у них ножи булатные…