Шрифт:
— Мука! — воскликнул я, подходя к ней.
— Да, мука, — сказала она, улыбаясь, — белая, крупичатая, пшеничная мука! Понюхай, как хорошо пахнет! Сегодня масленица — день оладий и блинов. Мне очень захотелось устроить тебе праздник, и вот, посмотри в корзину!
Я приподнял крышку и увидел в корзине молоко, масло, яйца и три яблока.
— Дай мне яйца, — сказала она, — я буду приготовлять тесто, а ты очисть яблоки и положи хворост в очаг.
Вскоре в очаге запылало яркое пламя. Матушка Барберен достала со стены сковороду и поставила на огонь.
— Подай мне масла!
Она взяла на копчик ножа кусок масла, величиной с небольшой орех, и положила его на сковороду. Масло растопилось и зашипело. Приятный запах, почти уж нами позабытый, защекотал нам ноздри.
Вдруг я услышал чьи-то шаги на дворе.
Послышалось, как стукнула палка, а затем быстро распахнулась дверь.
— Кто там? — не оборачиваясь, спросила матушка Барберен.
На пороге стоял незнакомый мужчина. При свете очага я увидел его белую блузу и палку в руках.
— Ах, боже мой! — воскликнула матушка Барберен, бросая сковороду на пол. — Это ты, Жером?
Затем она взяла мою руку, толкнула меня к человеку, который стоял в дверях и сказала:
— Это твой отец!
ГЛАВА 2
Приемыш
Я бросился к нему, но он с недоумением посмотрел на меня и спросил:
— А это кто?
— Это Рене.
— Но ведь ты мне писала…
— Да, писала, только… это была неправда, потому что…
— А, неправда!
Он недружелюбно посмотрел на меня, а затем, оглянувшись вокруг, добавил:
— Я вижу, что вы справляете масленицу. Это очень кстати, потому что я страшно голоден. Что у тебя на ужин?
Он поднял глаза к потолку, где когда-то висели окорока; но крюки давно уже были пусты, и только кое-где торчали пучки лука и чеснока.
— Вот лук, — сказал он, сбивая палкой пучок. — Четыре или пять луковиц, кусок масла, — и выйдет отличная похлебка. Сними свою сковороду и поджарь луковицы на масле.
Матушка Барберен ничего не возразила. Она поспешила исполнить приказание своего мужа, а он уселся на лавке у очага.
Я не смел тронуться с места и смотрел на него, облокотившись на стол. Это был человек лет пятидесяти, с суровым и строгим лицом. Голова его, вследствие ушиба, была наклонена к правому плечу.
«Это был человек лет пятидесяти, с суровым и строгим лицом».
Матушка Барберен поставила сковороду на огонь.
Он взял тарелку с маслом и опрокинул весь кусок на сковороду.
«Нет больше масла, не будет блинов!» — подумал я.
В другое время меня очень огорчило бы такое лишение, но теперь я не думал больше ни об оладьях, ни о блинах.
Меня занимала мысль, что этот строгий человек — мой отец.
— Что же ты стоишь, точно примерз к полу, — сказала мне матушка Барберен, — расставь тарелки на стол.
Я поспешил повиноваться. Похлебка была готова. Матушка Барберен поставила ее на стол.
Тогда отец вышел из своего угла, сел за стол и начал есть. Матушка Барберен ходила взад и вперед вокруг стола, внимательно прислуживая своему мужу.
— Ты, вероятно, не голоден? — спросил он меня.
— Нет!
— Ну, так иди спать и постарайся заснуть сейчас же, или я рассержусь!
Матушка Барберен посмотрела на меня, как бы приказывая повиноваться без возражения.
Наша кухня была одновременно и спальней. Около печки стояли стол, квашня, шкап для посуды, а на другом конце комнаты — кровати. Я быстро разделся и лег. Но заснуть я не мог. Меня мучили всевозможные мысли.
Через некоторое время кто-то тихо подошел к моей кровати.
— Ты спишь? — спросил сдержанный голос отца.
Я не смел ответить ему, потому что помнил его слова: «я рассержусь».
— Он спит, — сказала матушка Барберен. — Говори, не бойся, он не услышит.
Мне следовало бы сказать, что я не сплю, но я не посмел из боязни.
— Чем кончилось твое дело в суде? — спросила матушка.
— Проиграно. Судьи решили, что я сам виноват в несчастьи. Вознаграждения мне и не удалось получить.