Даже на Блэза произвела впечатление эффективность политических операторов Херста. Хотя руководство партии на востоке страны считало Херста неприемлемым кандидатом, он сумел добиться такой поддержки на американском Юге и Западе, что у него были шансы добиться выдвижения в том случае, если Паркер не пройдет при первой баллотировке. В данный момент мандатная комиссия конвента столкнулась с дилеммой двух делегаций от штата Иллинойс. Одна была сформирована чикагским боссом Салливаном, другая состояла из сторонников Херста.

— Разыщите Брайана. Он ненавидит Салливана. Он это прекратит. — Херст повесил трубку и посмотрел на Блэза. — Я не могу пробиться к Брайану. Он остановился в этом же отеле. Но он не хочет меня поддержать…

— Он не поддержит и Паркера, — как бы в утешение сказал Брисбейн.

— Он ждет чуда. — Херст сел на длинный выставочный стол. — Чуда не будет. Для него, во всяком случае.

— Каковы ваши шансы в первом туре? — Блэз уже сделал собственные подсчеты.

— С Иллинойсом у меня двести шестьдесят девять голосов, а у Паркера двести сорок восемь — без Иллинойса.

В комнату вошел Джеймс Бэрден Дэй, без пиджака.

— Я только что был у Брайана. Он направляется на конвент. Он будет бороться за утверждение ваших делегатов.

Люди в комнате зааплодировали, Брисбейн даже сплясал джигу.

— Но поддержит ли он меня? — спросил Херст.

Дэй пожал плечами.

— Пока он никого не поддерживает. Его цель — остановить Паркера.

— Это могу сделать только я. — Глаза Херста блестели. Он метнул злобный взгляд на Дэя. — Понимает ли он это? В состоянии ли он понять, что остаюсь один я?

Вместо Дэя ответил Брисбейн.

— Он все еще думает, что стоит ему появиться на трибуне, как ему все будет прощено.

— Предложи ему все, чего он пожелает.

— Попробую. Но он в плохом настроении. — Джим вышел. Он даже не заметил Блэза. Так действует на всех политика, стоит в нее погрузиться. Такую же полную отрешенность он видел только в казино, когда открытие карт или швыряние игральных костей настолько поглощает людей, что отвлечь их от этого не может даже конец света.

Впустили очередную группу делегатов, Херст встретил их с магистерским величием. Взорвет ли он партию, если не добьется выдвижения своей кандидатуры? Конечно, нет, сказал он: это партия простых людей, и он никогда не повернется спиной к тому, что по сути является американским народом. Только демократическая партия может сохранить спокойствие в мире, которому угрожает воинственный Теодор Рузвельт. Произвели ли на него впечатление заверения президента о том, что с помощью одной телеграммы он освободил американского гражданина, похищенного в той варварской стране? Херст пренебрежительно назвал это «дутой сенсацией». Блэзу эта новообретенная респектабельность Херста казалась столь же комичной, как какой-нибудь скетч Вебера и Филдса.

Брисбейн отвел Блэза в сторонку.

— Его выдвинут, если только Брайан…

— А что с Брайаном? — Ему действительно было любопытно, но Блэзу не хватало политического чутья, и карточный азарт мало что для него значил.

— Все дело в его тщеславии. Несравненный лидер девяносто шестого и девятисотого годов бродит в кулуарах конвента, как заблудшая душа, и в его силах только одно — помочь Шефу победить или погубить его.

— Он предпочтет его погубить, чтобы в ноябре Паркера побил Рузвельт, и тогда в следующий раз, через четыре года, Брайан вернется и распнет человечество на своем золотом кресте. — Блэз был очень горд тем, что ему удалось вычислить то, что было абсолютно очевидно Брисбейну. Тот только кивнул.

— Все выглядит примерно так. Но если ему удастся утвердить херстовских делегатов от Иллинойса, то потеряно еще не все.

В комнату с важным видом вошел Джон Шарп Уильямс. Херст постарался показать, как он ему рад. Брисбейн сказал:

— Я слышал, что ты покупаешь газету сестры.

— Пытаюсь купить. Прежде всего, ради этого я и приехал. Впрочем, приехать стоило не только из-за этого. Моя сестра гораздо больше меня интересуется политикой. Она будет писать о конвенте. Ты же знаешь, она сама пишет для своей газеты.

— Не только она одна, — кисло заметил Брисбейн.

4 июля политик из Сан-Франциско, друг покойного сенатора Джорджа Херста выдвинул кандидатуру младшего Херста. Блэз сидел на галерее огромного душного зала в ложе прессы вместе с Каролиной и Джоном Сэнфордами. Шестифутовый портрет Херста занимал добрую половину сцены, пока оркестр исполнил сначала «Америку», а затем в знак важности Юга для миллионера-популиста — «Дикси». Хотя Томас Э. Уотсон был в тот же день выдвинут кандидатом от популистской или народной партии, он привлек на сторону Херста множество политических деятелей-демократов южных штатов.

После речей в поддержку кандидатуры Херста калифорнийская делегация в парадном строю прошествовала по залу. Блэза поразило, насколько популярным стал Шеф.

— Разумеется, у него нет никаких шансов, — сказала Каролина, вставая со своего складного деревянного стула.

— Почему? — Блэз тоже встал.

— Его иллинойсская делегация не утверждена. Это пятьдесят четыре голоса в пользу Паркера. И Брайан никогда его не поддержит. Давайте подышим воздухом. Иначе я упаду в обморок.

Для предстоящего деликатного дела Блэз предложил судно. Его владелец предоставил Блэзу это убежище, когда выяснилось, что в отелях забронированы все номера; так в его распоряжении оказалась «Королева дельты», громадное сооружение готических форм с гребными колесами, воспетыми некогда Джоном Хэем в его «Джиме Бладсо» с корабля «Колокольчик прерий». Вечер был жаркий, душный и влажный. «Королева дельты» стояла у причала на Маркет-стрит. У трапа Блэза как старого знакомого приветствовал охранник. Стюард встретил их на первой палубе и проводил в обшитый красным деревом бар, освещенный единственной газовой лампой, под которой сидел зловеще-приветливый и пугающе-улыбчивый Хаутлинг с рыжеватой бородкой. Блэз почувствовал облегчение, увидев, что его союзник уже на месте. Теперь их двое против двух. До этого он все время ощущал, что находится в меньшинстве в обществе Каролины и Джона, причем воспринимал ситуацию как трое против одного, поскольку Каролина, с учетом ее достижений, как бы удвоилась, а он, ничего пока не добившись, соответственно уменьшился в размерах. Хаутлинг встал и его улыбка в тусклом свете лампы казалась отвратительной.